Как-то раз в бильярдной БДТ Олег Иванович подошел к наигрывавшему что-то на рояле Кружному и сказал:

— Слушай, Рюрик, пусть бы твоя муза помолчала. Лучше сыграем. Давай, давай!

— Олег Иванович, я не умею.

— А я умею?

«У Олега Ивановича, надо сказать, была, — пишет Юрий Кружнов, — природная властность в голосе, взгляде. При своем довольно хрупком (если не сказать щуплом) и далеко не атлетическом телосложении, он обладал всеми манерами геркулеса и атлета. Говорил неторопливо и веско, ходил тоже неторопливо, ноги слегка враскорячку, как будто ему мешают идти могучие трицепсы ног…»

Борисов поставил шар для разбивки, подал Кружнову кий, оперся на свой — и застыл в выжидательной позе. Право первого удара он предоставил партнеру. «Я, — рассказывает Кружнов, — сначала стал мучительно вспоминать, как держали кий те, кого я так часто видел в этой бильярдной. Наконец мне удалось уложить кий на пальцы левой руки, а правой я стал примериваться к шару. После долгих пассов-примерок я двинул по шару что было силы. Но предатель-кий, вместо того чтобы толкнуть шар, вырвался из моей руки, пролетел вперед на полметра, ударился в дальний борт стола и там замер.

Олег Иванович долго молчал, с трагическим сожалением и даже отчаянием глядя на неподвижные шары.

— Ах, так ты не умеешь… — сказал он тихо».

«Говорили, — вспоминает работу с Борисовым в Доме звукозаписи Владимир Малков, — что он „тяжелый человек“. А в чем — тяжелый? Мало кого подпускал к себе, огрызался. Но если он кого-то не подпускал, то потом, как правило, выяснялось, что человек того стоил — или обстоятельства были таковы. А если уж ты проходил у него „проверку“, общаться можно было спокойно. Мне с ним было легко. Пристроек и реверансов нам не потребовалось. Может быть, потому, что мы ничем другим, кроме дела, не занимались. У нас была встреча по конкретному делу — и очень мужские взаимоотношения. И мне кажется, что такой тип отношений он ценил».

К Борисову, однолюбу, прекрасному семьянину, даже прикоснуться не смели щупальца пошлости. Желтизна, привычная для театрально-киношного мира, обходила его за много верст, не находя даже малейшего повода, чтобы к нему «присоседиться»: даже желтенького мазка, штришочка в его жизни нельзя было обнаружить. Чужая воля, направленная против Борисова, распылялась, какой бы силой она ни обладала. Гордость Борисова, но не гордыня, которой обычно чуждо чувство собственного достоинства, раздражала, поскольку демонстрировала другим, по выражению театроведа Натальи Казьминой, «их обыденность и обыкновенность».