Либретто не могло «выдать руку» Шиканедера, который в 1786 году cum infamia (с позором) был изгнан из регенсбургской ложи. Кроме того, ученик-секретарь Зюсмайр (который не был масоном) определенно не вмешивался в структуру текста «Волшебной флейты», но самым наилучшим образом был информирован об этой опере. Претендентом на текст либретто мог быть знаменитый учёный и гроссмейстер венской ложи Игнациус Эдлер фон Борн. Считалось ли это сочинение в то время чем-то особенным? По крайней мере, нашлось достаточное число высокопоставленных лиц, разглядевших в «Волшебной флейте» революционное, безусловно опасное выступление. Если уж премьера оперы создала у публики впечатление чего-то истинно неповторимого и единственного в своем роде (а Моцарт был убежден в этом), то можно себе представить, с каким воодушевлением работали над оперой и Моцарт, и директор театра на Видене Эмануэль Шиканедер. Об этом говорили многочисленные свидетельства! И если бы сам Шиканедер, безусловно образованный человек, не был убежден в достоинствах этого проекта, он не стал бы делать похожее для Зюсмайра.

Сальери, видимо, очень рано был информирован об опере одним из тех, кто «близко стоял» к Моцарту, а это мог быть только Зюсмайр, который (при поддержке Сальери) готовился к собственной карьере и на пути его встал фактически только Моцарт, его наставник. Показные положительные отзывы Сальери о «Волшебной флейте», на премьере которой он присутствовал, всего лишь дань светскому воспитанию. На душе у него было явно другое, и Сальери, должно быть, почувствовал, что в лице Моцарта перед ним решительный соперник, который не только приготовился к новому творческому взлету, но и начал представлять серьезную угрозу засилью «итальянской оперы». И именно поэтому должно показаться более чем странным, что Зюсмайр, будучи учеником Моцарта, этого непримиримого противника Сальери, сохранял с последним дружеские отношения.

Для верующего, очень патриотичного, но в творческом плане чудовищно эгоцентричного придворного капельмейстера в созидательной работе над «Волшебной флейтой» возрождался тот противник, имя которого прежде едва ли было достойно серьезного упоминания. Моцарт однозначно встал на его пути! Такое видение ситуации могло объединить и Сальери, и большинство католического духовенства. Он испугался, «что выход на арену такого единственного в своем роде гения, как Моцарт, отодвинет его в тень, и поэтому он всячески препятствовал продвижению молодого художника» (Стивенсон).

Моцарт уже летом 1791 года (при полном здравии) мучился предчувствиями смерти, и именно в это время при «загадочных обстоятельствах» (Кернер), не достигнув и пятидесятилетия, умер влиятельный учёный, гроссмейстер венской ложи Игнациус Эдлер фон Борн. Фон Борн был «по своей натуре боец, боролся с монахами и монастырями как заклятыми врагами всех устремлений подлинной человеческой любви». Эта борьба развертывалась на конкретном политическом фоне, который не могли не учитывать ни Сальери, ни католическое духовенство. Для императора Иосифа II Борн, гроссмейстер масонской ложи, был не чужим, поскольку оба сходились в стремлениях ярко выраженного меркантилизма. Зато мать императора Иосифа, Мария Терезия, показала себя энергичной противницей масонства, в котором она не видела ничего, кроме оскорбляющей чувства эрзац-религии. Так и Сальери! И если Иосиф II масонство терпел, то его наследник, Леопольд II, усмотрел в ложах зародыш революционных ячеек. Поэтому в те времена масонство было актуальной темой для разговоров. С одной стороны, оно достигло своего апогея, с другой – находилось уже в стадии развала. Постановка «Волшебной флейты» отчетливо обозначила этот поворот!