Если бы даже и было доказано, что Сальери, умирая, сам оговорил себя, признавшись в ужасном преступлении, всё же не надобно было с такою легкостию принимать на веру его слова и распространять их далее – ведь сорвались они с языка семидесятичетырехлетнего умирающего, непереносимыми болями придавленного старца, тем более, что всем известно, как за несколько месяцев перед смертью на него нашло душевное расстройство.
Не стоит теперь удивляться, что после такого любезного разъяснения французские газеты, на что сетовал потом Карпани, оповестили публику о смерти Сальери, хотя тому оставалось еще медленно угасать больше года. Нойком, который в воспоминаниях своих был не всегда надежен (Дёйч), не гнушался никакими средствами, чтобы представить Сальери перед читателями с лучшей стороны. Совсем особняком к этому стоит замечание Макса Марии фон Вебера, который в трехтомной биографии своего отца, композитора Карла Марии фон Вебера, писал о его венском визите, относящемся к 1813 году:
«Все старания подружить его с престарелым Сальери не увенчались успехом. Слухи, где народная молва соединяла имя старого маэстро со смертью Моцарта, были тогда ещё очень в ходу и передавались дальше, и если Вебер, быть может, и не верил им, то какое-то чувство, принявшее форму идиосинкразии, отталкивало его от человека, о котором было известно, что он ненавидел херувима музыкального искусства, всеми более любимого и почитаемого им Моцарта. Он открыто заявлял, что не намерен иметь с ним никаких дел».
«Все старания подружить его с престарелым Сальери не увенчались успехом. Слухи, где народная молва соединяла имя старого маэстро со смертью Моцарта, были тогда ещё очень в ходу и передавались дальше, и если Вебер, быть может, и не верил им, то какое-то чувство, принявшее форму идиосинкразии, отталкивало его от человека, о котором было известно, что он ненавидел херувима музыкального искусства, всеми более любимого и почитаемого им Моцарта. Он открыто заявлял, что не намерен иметь с ним никаких дел».
На этом можно поставить точку. С человеческой точки зрения Карпани и Нойкому нельзя отказать в серьезности их намерений, в желании защитить Сальери, если бы не все заблуждения и противоречия их писаний. Факты они явно перепутали с аффектами, поэтому их аргументация строилась на песке и вписывалась в плоскость анекдота. Карпани, видимо, был бы более сдержан, если бы знал о существовании бетховенских разговорных тетрадей. А принимая версию о заговаривающемся Сальери, он не мог подозревать, что ни медицина, ни современники (фон Мозель, К. Курпиньски, И. Мошелес, Новелло) за ней не последуют. Тот факт, что статья Дж. Карпани до сегодняшнего дня сравнительно мало известна, можно объяснить следующим образом: во-первых, в Вене она осталась почти незамеченной, во-вторых, буквально несколько месяцев спустя после её публикации ни Карпани, ни Сальери уже не было в живых.