«Париж, 15 апреля 1824 года. Сударь! Официальные газеты не перестают повторять, будто Сальери сам объявил себя виновником ранней смерти Моцарта; однако ни одна из них не назвала нам источника сего ужасного обвинения, бросающего пятно на память о человеке, в течение пятидесяти восьми лет вкушавшего всеобщее внимание венцев. Долг каждого честного человека, коему не безразлична судьба знаменитого композитора, памяти которого грозит ущерб, сказать все, что ему об оном известно. За время своего пребывания в Вене (1798–1804) я жил с семейством Моцартов в самых дружеских отношениях и отсюда получил самые точные сведения о последних днях сего знаменитого композитора, который, подобно Рафаэлю, умер в расцвете лет не насильственной смертью, как утверждают ныне повсюду, а от нервной лихорадки, явившейся следствием беспрерывного напряжения всех сил, отчего слег бы любой, обладай он и более крепкой физической конституцией (перечисляются основные произведения 1791 года). Уже больным он отправился в Прагу, куда его вызвали для написания оперы „La Clemenza di Tito“, постановка коей была приурочена к коронационным торжествам в честь императора Леопольда II. По возвращении в Вену он принялся за сочинение Реквиема; однако, обессиленный чрезмерной работой, он впал в глубокую меланхолию, по причине чего супруга вынуждена была отнять у него партитуру. Сия мера и заботы его врача дали ему возможность написать знаменитую масонскую кантату, блестящий успех которой так воодушевил его, что мадам Моцарт не могла не уступить настойчивым просьбам супруга и не вернуть ему партитуру Реквиема, еще не законченного. После нескольких дней работы приступы меланхолии стали усугубляться по мере того, как убывали силы; он более с постели не вставал и скончался 5 декабря 1791 года ночью. Моцарта давно уже посетило предчувствие смерти. Вспоминаю, как рассказывал мне мой учитель Гайдн: в конце 1790 года, когда он отправлялся в Лондон, при прощании Моцарт со слезами на глазах промолвил:. Боюсь, отец мой, видимся мы в последний раз. Гайдн, намного старше Моцарта, решил, что страх сей вызван его возрастом и опасностями, поджидавшими его в пути. Не связанные особо сердечными и дружественными узами, Моцарт и Сальери относились друг к другу с глубоким уважением, как это имеют обыкновение делать венцы, признавая заслуги другого. Сальери никогда не обвиняли в ревности к таланту Моцарта, и каждый, кто знал Сальери (как знал его я), согласится со мною: человек сей на протяжении пятидесяти восьми лет вел безупречную жизнь, занимаясь своим искусством и пользуясь любою возможностию сделать добро ближнему. Я верю, такой человек не может сделаться убийцей, человек, который в течение тридцати лет, прошедших со дня смерти Моцарта, сохранил столь ясный ум, делающий общение с ним особенно приятным. Если бы даже и было доказано, что Сальери, умирая, сам оговорил себя, признавшись в ужасном преступлении, всё же не надобно было с такою легкостию принимать на веру его слова и распространять их далее – ведь сорвались они с языка семидесятичетырехлетнего умирающего, непереносимыми болями придавленного старца, тем более, что всем известно, как за несколько месяцев перед смертью на него нашло душевное расстройство. Ваш Зигмунд Нойком».