Необходимо искать новые следы и аспекты (освободившись от односторонних оценок), чтобы картоведению, застрявшему, как видно, сегодня на мертвой точке основательней, чем когда-либо, придать новые импульсы к поиску нового мышления. Безусловно, хотелось бы иметь беззаботный и ничем не обремененный портрет Моцарта, которого, говоря объективно, просто нет, но можно, в крайнем случае, попытаться скрыть ряд фактов, которые увели бы исследование в сторону. Над всем этим замалчиванием витал мотив вины, вины в том, что нет возможности написать все, что думаешь, а также просматривалось плохое знание вопроса и намерение скрыть это. Мы впервые дали возможность этому мотиву вылиться в не трансцендентный вопрос. Тем самым, не забывая о всей гениальности Моцарта, почти исключительно ограничивающейся искусством композиции, мы хотели внести ощутимый вклад в де мифологизацию все еще упрощенного – исключения здесь Карр, Валентин и Хильдесхаймер – портрета Моцарта, и это – на фоне обострившихся научных разногласий. Для практикующегося сегодня стиля исследования характерно и то, что Шенк, в 1977 году написавший весьма обширную и детальную биографию Моцарта, умудрился не заметить ни одной из 17-де мифологизациюважнейших работ Кернера, восполняя эту слепоту обильным цитированием Бэра и Дача. Мягко говоря, это называется субъективным отбором, к каким бы результатам он ни приводил.

Наконец, можно не сомневаться, что Сальери интриговал против Моцарта и его смерть – пусть даже не заклиная небеса – все же вымолил (например, через фантазии о смерти). Также нет сомнений и в том, что Констанция многое просто уничтожила и о многом помалкивала, а ее сестрица Зофи в некоторых пунктах нещадно изолгалась. Моцарт предвидел свою гибель, и на теле его после смерти признаки отравления были налицо. В довершение всего смертельная болезнь была диагностирована театральным врачом Клоссетом весьма поверхностно и без достаточного углубления в токсикологические проблемы, хотя Браунберенс придерживался иного мнения. В какой мере и как конкретно было причастно к «заговору», к которому, впрочем, не имел отношения ни один масон, более широкое окружение, начиная с Коллоредо и Мигацци вплоть до графа Вальзегга цу Штуппах, нуждалось в дальнейшем прояснении.

Здесь прежняя наука оставила нам исторический вакуум, тогда как чрезвычайный интерес вызывает теперь не только время, предшествовавшее смерти Моцарта, но и период с конца 1791 до 1804 года, так детально и не исследованный.

Еще несколько слов по поводу Сенбернара и его обширной биографии «Mozart in Wain» («Моцарт в Вене»), достойной внимания вплоть до главы «Анонимный заказ». Здесь он обнаружил слабую осведомленность о графе Тальвеге цу Штуппах, особенно в части его причастности к заказу Реквиема. Нельзя с такой беззаботностью игнорировать исторические факты (скажем, серого посланца); стоило бы разобраться и с многострадальным Реквиемом – что написано Моцартом, а что Зюсмайром, ведь на «почерк» полагаться уже нельзя (Зюсмайр в совершенстве овладел «рукой» Моцарта!). Относительно якобы аутентичных источников о подробностях «смерти Моцарта» мы выразились уже достаточно определенно – совсем не в пользу Зофи Хайбль. «Причина смерти», базирующаяся только на теории ревматизма у Бэра, у него так и терялась, расплываясь в тумане догадок.