Потом дверь захлопнулась. Послышались быстрые шаги, и чьё-то сильное плечо вышибло дверь, прежде чем Ольга успела ее запереть. Короткая возня, потом мужской голос позвал:
– Франц, скорее сюда! Забери у этой твари пистолет, прежде чем она… Ой! Ах ты, сука!
Послышался звук удара и крик боли. Марк бросился на помощь, и я остался один.
– Рудольф! Рудольф! Очнись!
Я пришел в себя и открыл глаза. Сперва мне показалось, что передо мной две Ольги. Потом они слились в одну, но такую, что и описать трудно.
– Ольга! – пролепетал я. – Деточка моя…
И я вновь провалился в сон или в глубокое забытьё.
Когда я очнулся, передо мной сидел Красавчик-Ник и лениво улыбался.
XXX. Предварительные итоги
XXX. Предварительные итоги
А есть ли, собственно, контраргументы, которые опровергали бы саму мысль об отравлении Моцарта? Собственно, нет, ибо все авторы, описывающие смертельную болезнь Моцарта, будь это ревматизм или заболевание почек, исходили либо из умозрительных заключений, либо отталкивались от так называемого окончательного аттестата доктора Гульденера фон Лобеса, который, как мы уже знаем, больного Моцарта просто в глаза не видел. Лондон, ссылаясь на медицинский анализ и диагноз английского врача Девиза, углубляется в дебри лжи и недомолвок, и его работу вовсе не украшает, скажем, такой пассаж: «Карпани был счастлив, найдя врача, проконсультированного относительно болезни и смерти Моцарта, гофра та Эдуарда Вин цента Гульденера фон Лобеса». Помимо этого, как должное, он по эстафете принимает от Карпани злосчастную ревматическую лихорадку. Если следовать ходу мысли музыковеда Лондона, то выстраивается цепь нелогичных и ложных построений, достигающих своего апогея опять же в попытке защитить честь Констанции: Констанция была «необыкновенной и энергичной женщиной». Моцарт ли, Констанция – но они были такими, какими мы их здесь описали (пусть и поверхностно).
Если касаться только личности Моцарта, то тут требовался не предвзятый и лоббистский, а поистине безэмоциональный, деловой и критический подход, это касалось бы и тех, кто так неохотно расставался с приукрашенным, «антикварным» образом Моцарта. Впрочем, прежде чем шарахаться в сторону от понятия «психопатия», посоветуем нерешительному исследователю Моцарта внимательно прочитать «Schelling Psychopathology» («Клиническая психопатология») Курта Найдена, даже если она немного и потеряла в своем прежнем блеске. Этого же мы пожелали бы и Гелертеру, ибо, вполне объективно описывая Констанцию и Зюсмайра, он вдруг впал в такие противоречия, что в результате неожиданно выплыл безупречно благородный Зюсмайр, истинный друг Моцарта, каковым он «никогда не был» (Кернер). Вспомним хотя бы конец письма Моцарта Антону Штольню от 12 июля 1791 года: «Итак, мужчина слово держит. Сар… я хотел на вашего верного друга Франца Зюсмайра».