Именно в «Романовке», «в её полутёмных номерах, декорированных купеческим красным, засаленным дочерна штофом, состоялись и многочисленные первые выступления Володи Маяковского в роли декламатора, свидетелями и слушателями коих пришлось быть его первым, ближайшим друзьям. Эти выступления были репетицией к первым публичным шумно-овационным успехам будущего великого поэта», — вспоминал Бурлюк. Мария Никифоровна была уверена и говорила об этом неоднократно, что именно слушая, как она играет Шопена, Маяковский сочинил стихотворение о ноктюрне, сыгранном на флейте водосточных труб.

Завсегдатаем комнат Бурлюков в «Романовке» был и живший зимой 1912-го в Москве Велимир Хлебников. Мария Никифоровна много лет спустя писала о нём:

«Хлебников матерьяльно жил тяжело, и это было заметно по его бледному лицу, помятому, с отцовского плеча сюртуку, по узким штанам (которые не были в моде), по отсутствию чистого белья, носовых платков, по его зябкости, по его медленно жующему рту (где мало было крепких зубов).

Когда приходил к нам в Москве в “Романовку” Хлебников, я не спрашивала, а подавала ему какую-либо пищу.

— Ты его, Мусинька, корми и не забывай дать сухие носки, — говорил уходя на “рисование” Бурлюк. Я знала его братское отношение к Хлебникову.

Хлебников был молчалив… я не говорила с ним… мне надо было изучать Шопена за 3–4 часа свободного времени от общества. Хлебников чуть покашливал и медленно курил папиросу за папиросой, первую зажёгши о свечу рояля.

Хлебникову старались во всем практическом помогать. Приходя к нам, он не спрашивал “дома ли Бурлюк”. Хлебников был членом нашего семейства и оставался с нами до поздней ночи. Его суждения об искусстве и философии слушались внимательно, и он для нас был гений — центр нового движения».

И вот ещё: «Хлебников зиму 1912 года… ежевечерне навещал нас в “Романовке”; обычно занимал место в кресле, около пианино; музыка ему не мешала; ясновидец творил, шевеля губами, нашёптывал свои стихи».

Как ни странно, познакомился Хлебников с Маяковским не в Москве, а в Петербурге в ноябре того же года, во время диспута в Тенишевском училище.

Словно подводя итог, Мария Никифоровна писала: «Дружба укреплялась, росла, чтобы связать ваятелей будущего на многие годы, на всю жизнь, на все времена, пока будут существовать русские искусства и память о красном октябре и его футуристическом искусстве; первой любви красной большевистской свободы».

Побывал той осенью в Москве и Василий Каменский, ещё не вполне оправившийся после апрельской авиакатастрофы. Мария Никифоровна вспоминала солнечный октябрьский день, когда друзья прощались с ним: