Валентине Ивановне было в сорок первом всего шесть лет, — учитывая момент, надо сказать, не «к счастью», а «к сожалению». Она жила в селе под Евпаторией, и первая бомбежка запомнилась ей, главным образом, потому, что с бахчи, расположенной на склоне холма, посыпались арбузы. Такое вот нелепое воспоминание. И все же вопрос «розбышаков» задел болевую точку ее биографии: хоть и ребенком, она успела хлебнуть из горькой чаши, прожив три полных года в немецкой оккупации.

Возможно, именно это обстоятельство в какой-то мере удовлетворило детей, и последовал второй вопрос, который свидетельствовал о некотором признании «новенькой» и в связи с этим о возвращении к теме урока: «А откуда вы знаете про древний мир?»

Тут уж была ее стихия, и Валентина Ивановна стала рассказывать о наскальных рисунках, гробницах, папирусах и прочих следах, которые находили потомки, путешествуя по миру и занимаясь раскопками. Говоря все это, она отдавала себе ясный отчет в том, что с помощью слов, может быть, и сладит с «розбышаками» один-два урока, а потом все равно держись.

И тогда случилось главное, во имя чего я так подробно говорю о первом уроке Валентины Ивановны: ее посетило предчувствие идеи. Не сама идея, а только предчувствие — я не зря осторожничаю в подборе выражений, потому что в тот день она ничего определенного еще не придумала, а всего лишь соединила в воображении древний мир, раскопки и путешествия, повышенный интерес ребят ко всему, что связано с минувшей войной, и собственную педагогическую задачу: любыми способами удержать «розбышаков». Получилась, разумеется, каша, но в ней «что-то было», что именно — неизвестно: контуры то ли какого-то конкретного мероприятия, то ли целой системы, способной более серьезно отразиться на воспитательном процессе.

Момент, надо сказать, был ключевой, если иметь в виду, что никаких инструкций Валентине Ивановне никто не давал и отчета от нее не требовал: последующие шаги ей предстояло делать или не делать, исходя исключительно из собственного желания. Она могла, вернувшись домой, сбегать в магазин, сварить обед, накормить мужа и сына Славика, потом сделать большую или маленькую постирушку, кое-что почитать или включить телевизор, а затем отдохнуть, чтобы завтра с новыми силами явиться в класс к «розбышакам». Как правильно понимает читатель, за такой поворот событии никто бы ее не упрекнул, тем более что школа располагала учителями с несравненно большим педагогическим опытом. Но она, покончив с домашними заботами, избрала другое продолжение, позволив себе втянуться в дело, в котором пока мало что смыслила. Почему она так поступила? Могу лишь догадываться, что ее собственная болевая точка на-ложилась на болевую точку детей, породив в душе нечто вроде восклицательного знака — отнюдь не синтаксического происхождения.