А Валентина Ивановна? Во-первых, она ощутила в себе «педагогическое зерно», так как ей удалось превратить листовку, присланную Забарой и отпечатанную, вероятно, многотысячным тиражом, в вожделенный ребятами «приз Кожедуба». Во-вторых, чтобы быть судьей в соревновании, она, дав команду «Вперед!», забралась на высоту первой и убедилась, что может быть не сзади ребят и даже не рядом с ними, а чуть-чуть впереди. Наконец, в-третьих, разглядывая патроны и пробитую каску, она вдруг поняла, что «войны хватит на всех и на долгие годы», — стало быть, у отряда есть перспектива, ему жить не день и не месяц, и можно не торопясь заняться авиаполком. Не торопясь! — в первом же «пристрелочном» походе она, таким образом, наметила для себя тактику дальнейших действий.

Перед нами явственно вырисовывается фигура организатора.

Валентина Ивановна Ващенко — во всяком случае такая, какой ее знают сегодня в Красном Луче, — человек действия, подвижный и решительный. Подобной ее делает не физическая сила, а сила духа, я бы даже сказал, возвышенность души, потому что понятие «сила» в сочетании с Валентиной Ивановной звучит примерно так же, как если бы сказать «сила слабости». Мало того, что у нее «давление», и «сердце», и еще астма, и еще ноги, которые, распухнув, не лезут в сапоги, — она совершенно бесхитростна, во всех своих проявлениях натуральна, легко ранима и совершенно не защищена: обидеть ее ничего не стоит случайно оброненным словом, что, кажется, я сейчас и сделаю, сказав, что Валентина Ивановна — большой ребенок. Она может, взяв в руки толстый портфель, надев отрядную форму с погонами «РВС» и зеленый берет с кокардой, шагать впереди своего отряда по центральной улице города, не обращая внимания на иронические взгляды прохожих.

Разумеется, она чудачка, — проще простого сказать так, сделав ненужными все прочие объяснения возвышенности ее души, взмахом пера зачеркнув жизнь, которая вылепила из нее педагога. Между тем судьба Валентины Ивановны интересна и сама по себе.

У нее очень острая память: горящий советский танк; трупы девушек в матросской форме, лежащие в луже посередине села; моряки Черноморского флота, перевязанные грязными бинтами, босиком идущие по сельской улице; старик сосед, бросающий в них камнями (ухо́дите?! а кто защитит?!); мотор душегубки на ночных улицах родного села… — последнее время ей все чаще видятся во сне картины далекого, но, увы, до сих пор страшного детства. По этой, быть может, причине память о войне составила главный смысл ее нынешней жизни. Она верна прожитому и пережитому. Эта память о прошлом стала святой, причем до такой степени, что вызывает у нее желание говорить и думать «высоким стилем»: не погиб солдат, а пал смертью храбрых; не просто могилы, напоминающие о потерях, а «могилы — свидетели и судьбы, они не молчат, они обрывают сердца», как записала она в дневнике, побывав с отрядом в Хатыни. И еще одна запись в дневнике, относящаяся к 1974 году, совершенно элементарная, бытовая: «Сегодня мне исполнилось 39 лет, а Славику девятнадцать, над ним мирное небо…» Славик — сын. Он знает все ее недостатки и слабости, но зовет Валентину Ивановну на «вы»: уважение к матери превыше всего.