В 1827 году, когда ребе Рафаэлю было уже 76 лет, его призвали свидетельствовать в суде. Подсудимый был членом его общины, и раввин точно знал, что тот виновен. Давать показания против него он не хотел: это лишило бы семью обвиняемого единственного кормильца. Но лжесвидетельствовать, нарушать заповедь он тоже не мог. Вечером накануне суда он помолился Всевышнему, прося его помочь разрешить эту дилемму. И той же ночью Бог забрал его, избавив от необходимости выбирать между любовью и справедливостью.

Шура тоже умер как праведник. Накануне Страстной недели. Не постыдно и безболезненно.

Я помню, как мы с ним ходили в римские катакомбы – смотреть на раннехристианские фрески. Излюбленный сюжет, украшающий почти каждую гробницу и совершенно исчезнувший за прошедшие века – пир праведников. Умершие пируют во главе стола, на котором вдоволь вина и яств, а сбоку присел зашедший на огонек их святой покровитель. И уже поднимает свой кубок, чтобы дружески чокнуться с новопреставленными.

Последнее сообщение в мессенджере от Шуры, присланное им мне в аэропорту Бангкока, звучит следующим образом: “Там много еды в другом месте. Хочется поесть. Приходите скорее”. Я приду, Шура, конечно, я приду. И если это место действительно существует, то мы еще посидим, попируем, вспомним Висконти – и, конечно же, узна́ем друг друга. И ребе Рафаэль непременно к нам заглянет.

Максим Семеляк “Пишите себе спокойно, торопиться некуда”

Максим Семеляк

“Пишите себе спокойно, торопиться некуда”

Весной 1999 года я впервые собрался в Париж. А накануне зашел к Тимофеевскому по какой-то надобности, а скорее всего, по обыкновению без оной, ну и, естественно, похвалился грядущей турпоездкой. Мне тогда еще не исполнилось даже и двадцати пяти лет. И вот мы сидим болтаем, и он вдруг спрашивает: “Ну а жить где там будете?” Я, незнакомый с парижской топографией, говорю: “Ой, ну где-то в центре”. А он улыбается и произносит: “Там всё центр”.

Память, особенно после потрясений, сохраняет всё самое вроде бы случайное, всё то, что было впроброс и всуе. И оно же вдруг становится самым точным и применимым. Это, конечно, сказано про него самого. Александр Александрович Тимофеевский и был такой – “там всё центр”.

Это поразительное свойство – пребывать в гуще событий и одновременно в тени. Он ведь занимался вполне закулисными вещами, последние двадцать лет в условном медийном поле присутствовал достаточно негласно, да и вообще его неподражаемые усадебные интонации были не то чтоб прямо в масть эпохе аврального сторителлинга и прочего питчинга. Как чванливо написал в нулевых один медийный деятель: “Яндекс не знает Тимофеевского”.