И в то же время – там всё центр. Он был настоящий хаб всей нашей словесности. Без него – никуда и никому (из тех, кто понимает, конечно, – а он, в свою очередь, был готов понять и принять практически любого). Я бы сказал, что его роль можно описать словом даже не “присутствие” (слишком затасканная и метафизическая категория), а “наличие”.

Это умение прописать себя не героем, но именно незабываемым персонажем идет, безусловно, от русской литературной традиции, к которой он так же безусловно и принадлежал.

Я, несомненно, считаю себя его учеником, вот только он, определенно, не был моим учителем – не те отношения, не по обычной схеме. И я думаю, что у многих было так же. Скорее, я бы назвал его воспитателем. Всё происходило само собой, и в рассыпчатых беседах постигались самые разные вещи – от сиенской готики до определения идеального количества гостей на ужине.

У него в квартире росло дерево, и он сам был как большое раскидистое дерево, с плотными, как его собственное рукопожатие, листьями. От объединяющих посиделок под сенью этих листьев (где кого только не водилось; и каждый, надо думать, выходил немного переиначенным) исходило ощущение не салона, не кружка, не секты, а скорее, эдакого странного беспроцентного ломбарда. Это многолюдное общение не было игровым или сугубо светским – нет, тут принято было именно меняться словами и мыслями, вкладываться; витавшая информация носила черты фамильных драгоценностей – утлых, тайных, приголубленных; чувство избытка легко сочеталось с эффектом “последняя копейка ребром скачет”; и всё было – с историей и предельно обжитым и насущным, только такое сведение и представляло интерес, только такой фактчекинг он и признавал. Если старинное указание поэта – “слово стало плотью” – где и сбывалось, то как раз в словесных практиках (неважно, устных или письменных) под эгидой А.Т.

Он ценил язык как форму жизни, которая проявляется в сочетании слов; слова – это в первую очередь связи (“Опасные связи” – его любимый переводной роман), всё цепляется друг за друга и к чему-то приводит. Что такое глобально язык? Сплетня о мире.

Характерно, что к чужим текстам он относился, кажется, с бо́льшим вниманием, нежели к своим (свои иной раз писал под псевдонимом Антонина Крайняя, и вообще афишировал себя очень мало – совершенно несообразно масштабу). Стиль его письма – это преимущественно эссе, но эссе, каким его понимал, например, Музиль, эссе, которое “чередою своих разделов берет предмет со многих сторон, не охватывая его полностью, ибо предмет охваченный полностью теряет вдруг свой объем и убывает в понятии”. Помню, после презентации “Весны Средневековья” я ему пожаловался, что никак не могу дописать книгу, а время поджимает, мне уж сорок пять скоро как-никак. “Какое время, почему поджимает? – искренне удивился он. – Пишите себе спокойно, торопиться некуда”.