Концерт окончен. Приходит администраторша. Она и довольна и не то смущена, не то расстроена.

— Ах, Сергей Владимирович! Что вы со мной сделали! Теперь кого я ни приглашу, кого ни позову, наши будут говорить: «Нет, не то!» Уж не знаю, к кому обратиться…

Я ей посоветовал:

— А вы пригласите кого-нибудь уж очень плохого, после него все покажутся хорошими!

— Вам легко шутить, а мне…

— Ну тогда пригласите Образцова еще раз!

— А знаете, это идея!

Итак, две профессии, вернее, два умения Сергея Владимировича я, мне кажется, обосновал. Теперь остальные, о которых я упомянул: певец, актер, создатель театра и… Чур, остановимся на минутку. Если бы вы послушали его в те дни, когда его новый театр еще строился, как он рассказывал, восхищался, хвастал этим будущим зданием, вы, даже никогда раньше не видавши и не слыхавши его, сказали бы: да, это, конечно, создатель театра, режиссер и т. д.! А если вы вспомните его кинокартины «Удивительное рядом», «Кинокамера обвиняет», «Невероятная правда», его книги «Моя профессия», «Театр китайского народа», «О том, что я видел, узнал и понял во время двух поездок в Лондон» и прочтете ласковую, уютную книжку для детей «О том, как в ледяной пустыне родился маленький пингвин, о том, какие у него были приключения, о том, как он вырос и стал большим», то вы, конечно, кивнете мне головой и скажете:

— Вы правы, Образцов — синтетический человек!

Но тут уж я вам отвечу:

— Нет! Зачем нам это чужестранное слово «синтетический», у нас есть своя поговорка, которой русский народ определял таких многоумельцев. «И швец, и жнец, и в дуду игрец» — вот он кто, этот Сергей Владимирович Образцов!

* * *

Когда мне приходилось выступать с Ирмой Яунзем, первой исполнительницей фольклорных песен, я всегда старался по мере своих сил помочь ей заинтересовать слушателей этим новым тогда жанром. Если она пела любовную песню на армянском, грузинском или чувашском языке, я старался предварительный перевод прочитать как чудесное лирическое стихотворение, как стансы, как сонет, иногда даже предваряя интонации и жесты артистки. И тогда в одухотворенном, выразительном исполнении Ирмы Петровны делалась понятной не только вся песня в целом, но каждая строчка, даже каждое слово становилось ближе сердцам слушателей. Если артистка пела шуточную песню, мой перевод звучал как забавный анекдот, смешной эпизод из жизни эвенков или чукчей, — и слушатели смеялись дважды: и при переводе и потом, во время пения. Они понимали уже каждое слово, каждое положение в сюжете песни.

Как же поступают в большинстве случаев теперь? Со скучнейшим видом объявляют: «Грузинская лирическая песня. Идет караван верблюдов. Ты живешь в моем сердце. Караван поднял пыль, но ты живешь в моем сердце. Караван прошел, пыль улеглась, но ты живешь в моем сердце. Исполняется на грузинском языке». И оставляют бедную певицу наедине со зрителем, недоумевающим: где же здесь лирика? И где логика?