Вечером после длинного дня Лилиенталь приехал домой и заметил в дневнике, что не может уснуть, «настолько я кипел от злости по поводу тактики “заманивания в ловушку”… тоскливости и тошнотворности этого балагана».

Если Лилиенталь испытал обиду и злость, то неподражаемый и невозмутимый Исидор Раби вышел из зала, не покорившись и не уступив ни пяди. В ходе одного из наиболее запоминающихся выступлений Раби сказал: «Я никогда высоко не ставил мистера Стросса и считаю все это мероприятие достойным сожаления. <…> Приостановка секретного допуска доктора Оппенгеймера — неуместная и никчемная затея. Другими словами, он консультант и, если вам больше не нужны его консультации, так не просите его консультировать, и все дела. Я не вижу здесь ничего, заслуживающего принятия подобных мер против человека, имеющего столько достижений, сколько их имеет доктор Оппенгеймер. Его послужной список, как я говорил одному своему другу, воистину положителен. У нас есть атомная бомба, целая серия бомб… [далее следует удаленная секретная информация] Чего вы от него еще хотите? Русалок? Это — колоссальное достижение. И если этот путь заканчивается подобным слушанием, неизбежно унизительным по своей сути, то я считал и считаю эту процедуру дурным фарсом».

В ходе перекрестного опроса Робб попытался поколебать уверенность Раби еще одним гипотетическим вопросом об инциденте с Шевалье. Окажись Раби в таких же обстоятельствах, спросил Робб, он бы «рассказал о нем всю правду, не так ли?»

Раби: «Я от природы правдивый человек».

Робб: «Вы бы не стали лгать?»

Раби: «Я скажу, что я сейчас думаю. Один Господь знает, как бы я поступил в такой ситуации. Вот что я сейчас думаю».

Несколько минут спустя Робб спросил: «Разумеется, вы не знаете, какие показания доктор Оппенгеймер давал комиссии об этом инциденте, не так ли?»

Раби: «Не знаю».

Робб: «Вам не кажется, что комиссия находится в лучшем положении, чем вы, когда речь идет о заключении по делу Шевалье?»

Раби, который никогда не лез за словом в карман, парировал: «Может быть. С другой стороны, я обладаю длительным опытом общения с этим человеком, начиная с 1925 года, — почти 25 лет — и придаю большое значение своему нюху. Другими словами, я позволю себе, не ставя под сомнение репутацию комиссии, не согласиться с ее суждением».

«Фабулу следует рассматривать целиком, — продолжал Раби. — Так устроены романы — вот драматический момент, вот история человека, какие обстоятельства заставили его поступить так, а не иначе, что за личностью он был. Это и есть ваша задача — описать историю жизни человека».