Возможно, Оппенгеймер держал в уме беседу с Бомом, когда в начале декабря к нему в кабинет явился для интервью журналист «Лук» Томас Б. Морган. Морган застал Оппенгеймера созерцающим осенний лес и пруд за окном. На стене висела старая фотография Китти, элегантно перескакивающей на лошади через барьер. Морган быстро понял, что Роберт умирает. «Он был очень слаб и перестал быть похожим на сухопарого, долговязого гения-ковбоя. Лицо избороздили глубокие морщины. От волос остался белесый туман. Но он все еще не терял достоинства». Когда беседа перешла на философские темы, Оппенгеймер сделал нажим на слове «ответственность». Морган заметил, что Роберт произносит его чуть ли не с религиозным оттенком. Оппенгеймер согласился, назвав ответственность «светским способом использования религиозного понятия без привязки к божественной сущности. Я бы предпочел заменить это слово “этикой”. Сейчас я понимаю вопросы этики лучше, чем когда-либо раньше, хотя они жестко стояли передо мной во время работы над бомбой. Теперь я не знаю, как охарактеризовать мою жизнь, не прибегая к понятию “ответственность”, связанному с выбором, действием и тем напряжением, с которым осуществляется выбор. Я говорю не о знаниях, а об ограниченной возможности того, что ты можешь сделать. <…> Реальная ответственность не существует в отрыве от власти, власти над собственными действиями… однако большее количество знаний, богатства, свободного времени — все это расширяет границы ответственности».

Этот монолог Морган дополнил своими словами: «После чего Оппенгеймер повернул руки ладонями кверху, как бы приглашая слушателя разделить вывод. “Ни вы, ни я, — сказал он, — не богаты. Но что касается ответственности, мы оба находимся в положении, позволяющем нам смягчить наиболее острые страдания людей, стоящих на пороге голодной смерти”».

Во время интервью Роберт своими словами изложил то, что прочитал у Пруста сорок лет назад на Корсике: «Равнодушие к причиняемым страданиям — это страшная и неискоренимая разновидность жестокости». Роберт отнюдь не был равнодушен к страданиям, которые причинял другим, но тем не менее не позволял себе поддаваться ощущению вины. Он принимал личную ответственность, никогда ее не отрицал. Однако после дисциплинарного слушания, как видно, утратил способность и мотивацию к борьбе с «жестокостью» равнодушия. В этом плане Раби был прав, говоря, что противники Роберта достигли своей цели и уничтожили его.

Шестого января 1967 года врач сообщил Роберту, что лучевая терапия не смогла остановить рак. На следующий день он и Китти принимали за обедом нескольких друзей, в том числе Лилиенталя. На стол подали очень дорогую гусиную печенку, Китти играла роль идеальной хозяйки. Однако, провожая Лилиенталя и помогая ему одеть пальто, Роберт признался: «Я не очень весел. Врач вчера сообщил плохую новость». Китти отвела Лилиенталя в сторону и неожиданно расплакалась. «В приближении смерти нет ничего необычного, — записал в тот вечер Лилиенталь, — но эта смерть выглядит особенно бессмысленной и жестокой. Роберт — по крайней мере, в моем присутствии — смотрит на нее глазами обреченного, погруженного в себя, оцепеневшего человека, настигнутого неотвратимой реальностью».