Следующий визит к врачу Роберт нанес только 3 октября. «К тому времени, — писал Нико Набоков, друг Роберта по Конгрессу за свободу культуры, — рак проявился со всей силой, проник в нёбо, основание языка и левую евстахиеву трубу». Операция была невозможна, врачи прописали три сеанса лучевой терапии в неделю — на этот раз с применением бетатрона: «Любому известно, что повторная лучевая терапия горла с не удаленной опухолью неприятная штука. Пока все еще не так плохо, но в будущем я больше не уверен».

В случае отказа от лечения Оппенгеймеру грозила скорая смерть. В середине октября к Роберту заглянул Лилиенталь и узнал печальную новость. Голубые глаза его друга как будто выцвели от боли. «Роберту осталось пройти последнюю милю, — написал в дневнике Лилиенталь, — и она может оказаться очень короткой. <…> Китти изо всех сил сдерживала слезы». В ноябре Роберт написал другу: «Мне стало намного труднее говорить и принимать пищу». Он хотел в декабре съездить в Париж, но врачи настояли на продолжении лечения до рождественских праздников. Роберт остался дома, принимая визиты старых друзей Фрэнсиса Фергюссона и Лилиенталя. В начале декабря из Колорадо приехал Фрэнк.

В начале декабря 1966 года объявился бывший ученик Роберта Дэвид Бом. Почти всю свою карьеру он провел в Бразилии и Англии. Бом писал, что видел пьесу Кипхардта и телепрограмму о Лос-Аламосе, в ходе которой взяли интервью у Оппенгеймера. «Мне стало не по себе, — писал Бом, — особенно от вашего заявления о чувстве вины. Я считаю, что тратить жизнь на подобные сантименты пустое дело». Бом напомнил Оппенгеймеру о пьесе Жана Поля Сартра, «в которой главный герой освобождается от чувства вины, приняв на себя ответственность. По моему разумению, человек чувствует себя виноватым за прежние дела, потому что они следствие того, кем он был и кем все еще остается». Бом считал виноватость как таковую бессмысленной эмоцией. «Я прекрасно понимаю, что вы стояли перед уникальной дилеммой. Только вы сами способны оценить, насколько вы в ответе за былые события».

Оппенгеймер немедленно ответил: «Пьеса и ей подобные вещи сотрясают воздух уже не первый день. Я никогда не выражал сожаление о том, что сделал и мог сделать в Лос-Аламосе. Наоборот, по многим разным поводам я уверял, что никогда об этом не жалел — ни о черном, ни о белом». Затем добавил следующие слова, но вычеркнул их перед отправлением письма: «Наибольшее отвращение в тексте Кипхардта у меня вызывает длинная, полностью выдуманная речь в конце пьесы, которую я якобы произнес, выражающая мое сожаление о прошлом. Мои собственные чувства относительно ответственности и вины всегда связаны с настоящим, и до сих пор мне в жизни этого хватало».