«Россия вечная» потрясала своим масштабом — ты вдруг обретал Родину во всех её измерениях: во временную глубину, в широту, в высоту, уходящую к небесному престолу. Глазунов мастерски использовал приём ярославских иконописцев — наплывающее друг на друга великое множество нимбов, создающее ощущение нескончаемой полноводной реки святости, которой оказалась русская история.

Ушлые кооператоры почти сразу сделали из этой картины плакат, на котором были в небольшой схеме подписаны герои глазуновской картины. Я купил его и повесил в коридоре рядом с плакатом «битлов», а потом часами простаивал рядом, запоминая новые, никогда прежде не слышанные имена: Алексей Хомяков, Иван Аксаков, Иван Киреевский, Константин Победоносцев, Константин Леонтьев…

Илья Глазунов не только наполнял душу, но и пробуждал внутри тебя зов русской идеи. Это была и навсегда теперь останется Икона Русской Истории, которая давала каждому русскому человеку одномоментный визуальный образ русского прошлого и разъясняла — почему и зачем жить.

Разъясняла именно тогда, когда всё и все со всех сторон говорили русскому, что жить ему незачем.

В этой точке эпохи шипение либеральной публики начинало переходить в вой: «шарлатанство!», «лубок!», «коллаж!», «китч!» — искусствоведы, в очень штатском, заполняли страницы «перестроечных» изданий придирками к форме, отлично зная, что на самом деле до форменного беснования их доводит содержание.

Но и с формой, конечно, невежественная позднесоветская либеральная диссиденция, выросшая на борьбе бобра соцреализма с козлом буржуазного абстракционизма, дала маху.

Глазунов был одним из самых прогрессивных, авангардных, современных, своевременных художников в истории русской живописи. Этот факт плохо осознавался и осознается до сих пор благодаря традиционному, национальноисторическому содержанию его работ. Их форма была провокативно модернистской. Глазунов взял оружие противника и обернул его на службу Святой Руси.

Я этой либеральной слепоты избежал благодаря почти случайному обстоятельству. На висевшем в том же коридоре плакате с «Битлами» бросался в глаза формальный брат-близнец глазуновского приёма — обложка альбома The Beatles Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band («Оркестр клуба одиноких сердец Сержанта Пеппера»). Парадоксальный стиль его исторических картин пропускал традицию новгородскопсковской иконы, «Церкви воинствующей», ушаковского «Насаждения древа государства Российского» сквозь призму сюрреалистической прихотливости Сальвадора Дали (с которым Глазунова роднили политический консерватизм и монархизм), многофигурной плакатности Диего Риверы, славянского эпоса Альфонса Мухи.