Творчество Глазунова было органической частью не только русской, но и мировой художественной традиции и, в то же время, находилось на самом острие подлинного авангарда…

Пресловутую «коллажность» Глазунова мы лучше поймем, если сопоставим его… с Энди Уорхолом. Между двумя знаменитыми художниками немало общего — они принадлежали к одному поколению, оба были русские по происхождению (Андрей Варгола родился в семье русинов-лемков), в творчестве обоих важное место занимал коллаж.

Если Уорхол считается классиком поп-арта, то это направление, несомненно, влияло на Глазунова. Американец Уорхол стал культовым персонажем глобальной культуры, практически художественным мемом, так как именно культура США в какой-то момент подменила мировую. Русский Глазунов тоже стал культовым персонажем-мемом, выразителем национальной идеи русской цивилизации, решившейся на великий спор с глобальной.

Основной прием Уорхола — цветовое варьирование одинакового изображения, бесконечное клонирование банки «колы», Мэрилин Монро или Че Гевары, — своеобразная насмешка над пустотой и плоскостью современной западной культуры. Основной прием Глазунова — использование элементов русской традиции и истории так, как если бы они были для русского человека не тайной за семью печатями, а привычными повседневными элементами быта и рекламы (впрочем, и реальные рекламно-плакатные элементы он тоже использовал — как советские плакаты в «За ваше здоровье» или приметы 1990‐х в «Рынке нашей демократии»).

Шок-эффект картин Глазунова достигался за счет поп-артной подачи тысячелетнего русского прошлого, нашей национальной и культурной идентичности. Русское, загнанное советской властью «за можай», вдруг оказывалось вот тут, рядом, становилось как бы ощутимой повседневностью. Как будто и не было этого страшного отчуждающего разрыва традиции без малого в столетие.

И эта подача придавала русской традиции опасную в глазах дерусификаторов всех мастей принудительность и требовательность. Её можно было буквально пощупать руками.

В знаменитой серии работ, таких как «Князь Игорь», «Легенда о царевиче Димитрии», «Борис Годунов», живопись сочетается с золотом, шитьем, иными элементами, которые возможно пощупать рукой. И здесь снова техника модернизма ставится на службу идее материальной ощутимости русской традиции.

Многих эта глазуновская конкретность буквально выворачивала до глубочайшего возмущения. Одно дело, если Рюрик, Ярославна, Иван Грозный, убиенные царевичи Димитрий и Алексей, Святая Русь были давно, и совсем другое, если они, за счёт мнимо «рекламного» контекста, требуют от тебя отношения как к актуальной реальности. Россия и русское внезапно оказались не выморочным наследством, об которое можно было хоть вытирать ноги, хоть продавать интуристовской матрешкой… Русское было здесь и требовало с собой считаться.