Я начал им сочувствовать. В некотором смысле, как и я, они были взаперти и в неволе, их настоящее было оторвано от прошлого, а будущее не вызывало энтузиазма. Рано или поздно заключенные куда-то уезжали, а этим людям только и оставалось, что стоять на посту — ничего другого они не умели, — пока в один прекрасный день чей-нибудь донос не вынудит уволиться и вернуться туда, откуда они приехали.

Каждый из этих солдат понимал странность своего положения. Они родились в бедности и обменяли свою молодость на военную форму. Они не могли влиять на собственную судьбу, как рыбки в аквариуме, которых хозяин может выбросить, когда ему вздумается.

Мы начали разговаривать уже не только о том, что мне нужно сходить в туалет или отшагать свою норму. В своем одиночестве охранникам не терпелось излить душу, невзирая на последствия. Они рассказывали мне о родителях, о своих городах, о юности, о том, что привело их на военную службу и что они делают, когда не стерегут меня. Достаточно было закрыть глаза, чтобы вообразить их родные провинции и семьи, заглянуть в их прошлое и представить будущее.

Большая Нога — как я его про себя называл — родился вопреки политике «одна семья — один ребенок». Его матери случилось забеременеть вторым ребенком без ведома деревенских чиновников отдела планирования семьи, и, прежде чем ее заставили сделать аборт, ей удалось совершить побег, ускользнув из туалета и перемахнув через ограду. Она пряталась в доме своих родственников, там и родила; когда это вскрылось, семью оштрафовали на огромную сумму, а их дом снесли. Теперь он был отличным солдатом. Его тело было мощным, как гиря, и сделать пятьсот отжиманий для него было раз плюнуть. Правда, мешал большой размер ноги, потому что он постоянно ушибал пальцы о каркас кровати, когда ходил рядом со мной. Он привык жить на военной базе и носить форму и теперь мог наедаться досыта, а раньше всегда голодал. Ему не хотелось уходить в отставку и возвращаться в свою бедную деревню в Хэнани.

Однажды, когда Большая Нога был на посту, согласно распорядку, медсестра пришла взять анализ крови. Не успела она встряхнуть пробирку с моей свежей кровью, как он повалился в обморок. Она быстро пришла ему на помощь и, надавив ямку между губами и носом, привела в чувство. Бросив на ходу: «Многие наши солдаты падают в обморок при виде крови», она вышла из комнаты. До сих пор пытаюсь понять, можно ли это считать разглашением военной тайны. Следующие несколько дней Большой Ноге завидовали все сослуживцы, поскольку популярная версия события гласила: ему удалось побывать у медсестры в объятиях и прижаться головой к ее груди.