Он понимает, что я не злодей, сказал он, — просто возмутитель спокойствия. К моему удивлению, на этом заключительном этапе он, казалось, вдруг стал лучше меня понимать: все, что я делал, — по сути, форма дадаизма, заявил он, мое амплуа — культурная провокация. Дюшан, добавил он, тоже был деструктивным парнем.

В конце концов, сказал он, с учетом всего, что он знает обо мне, даже если я отсижу десять лет в тюрьме, то выйду из нее таким же, как и раньше. «Я прав?» — спросил он. «Да, — ответил я, — даже если вы пригрозите вытащить меня и сразу же расстрелять, мое мнение не изменится».

Глава 19. Живи же как следует, в полную силу

Глава 19. Живи же как следует, в полную силу

Несколько дней прошло без допросов, и охранники сказали, что это означает одно из двух: либо я отправлюсь домой, либо мне придется надеть желтую куртку — обязательную форму в СИЗО.

Двадцать второго июня 2011 года следователь Сюй вошел в комнату, но не стал садиться. «Собирайте вещи, — сказал он, — вы едете домой». Он протянул мне черный пакет, и после того, как я сложил туда одежду и остальные предметы, велел проверить и подписать список вещей, которые мне разрешили купить во время заключения и теперь забрать с собой: зубная щетка, паста, мыло, стиральный порошок, тазик, шесть вешалок и пластиковые шлепанцы. Стоимость этих вещей вычли из суммы в моем кошельке. Мой паспорт они собирались временно оставить у себя.

Мне в последний раз закрыли глаза мешком и отвели в машину — это сделал мой постоянный охранник, сказавший однажды: «Все, что они здесь говорят, — вранье. Ни одного слова правды». По его словам, уже к вечеру первого дня в армии он пожалел, что вступил в нее.

Когда мы приехали и с моей головы сняли мешок, я увидел большую переговорную. Один охранник стоял рядом со мной по стойке смирно, тупо глядя перед собой с мрачным и усталым лицом. Трофей, который он охранял на протяжении восьмидесяти одного дня, собирался ускользнуть.

Мне разрешили сходить в туалет в самом конце коридора, где в тусклом свете я посмотрел на себя в зеркало над раковиной — впервые за много недель. Я увидел неопрятного, заросшего, бородастого старика, который одной рукой придерживал спадающие штаны.

Чуть позже восьми вечера я услышал в коридоре шаги. Вошел следователь Сюй, а за ним моя мать и Лу Цин. Мать заметно осунулась, ее лицо выдавало внутреннее напряжение. Она села рядом со мной, а Сюй стал зачитывать решение Управления общественной безопасности по городу Пекину, в котором говорилось, что меня освобождают под залог; мать, выступившая моим поручителем, подписала бумаги. Причина моего освобождения была столь же загадочна, как и причина заключения.