С самого первого дня, когда меня лишили прав, я не тешил себя иллюзиями по поводу процесса: перед лицом государственного обвинения я сказал себе готовиться к худшему. Следователи сами говорили, что я полгода ни с кем не смогу увидеться, а теперь, на сорок третий день, когда власти оказались под давлением, им нужно было доказать, что я еще жив. В конце концов следователь Сюй категорически настаивал на встрече с Лу Цин, выдвигая то одни, то другие аргументы: мол, в моем случае сделали невероятное исключение, и это часть стандартной процедуры, и я не могу отказаться.

Он сказал, что я должен донести до Лу Цин четыре мысли. Во-первых, что меня подозревают в экономических преступлениях; но при этом нельзя говорить о следствии или линиях допроса и строго запрещено касаться политических тем. Во-вторых, что со мной хорошо обращались и не пытали. В-третьих, что я добровольно сотрудничал со следствием и верю, что государство придет к разумному выводу. В-четвертых, что членам семьи следует избегать иностранных журналистов и игнорировать все слухи и провокации.

На следующий день охрана велела мне принять душ и надеть белую рубашку. Мне опять надели на голову мешок и повезли в город. Меня привели в переговорную в большом здании; на спинке стула я увидел надпись «Управление общественной безопасности округа Чаоян». Из этого я понял, что мы неподалеку от дома моей матери.

В центре переговорной стояли два сдвинутых стола, покрытых алой бархатной скатертью. Охрана усадила меня справа, а следователь Сюй с помощником сели по другую сторону, как судьи; на стене за их спинами была установлена камера. Они опять предупредили о правилах и велели повторить вслух, что я буду говорить.

Вошла Лу Цин, по-летнему одетая в красные кюлоты с цветочным рисунком. Исходящий от нее дух свободы поразил меня, явственно продемонстрировав все, что я потерял. Она внимательно рассматривала меня, но ничего не говорила; возможно, просто не могла поверить своим глазам; ощущение было такое, будто мы разделены стеклом.

Продиктованная мне форма поведения предполагала отсутствие меня настоящего — сложная задача, но я должен был попытаться. Я говорил медленно, с запинками, не выдавая эмоций. Я проговаривал заготовленные фразы, а она напряженно слушала, надеясь рассмотреть меня подлинного под этой маской. Но она не могла даже вообразить, откуда меня привезли и через что мне пришлось пройти. Проще было подумать, что меня держат неподалеку — иначе с чего бы нам было встречаться здесь? Все, что я сказал в этом коротком разговоре, было враньем. Ее использовали как рупор режима, чтобы нарисовать ложную картину для остального мира.