Я потерял счет времени, ведь все дни с их четким расписанием установленных действий были одинаковы. Мы с охранниками стали ходить взад-вперед еще более синхронно, и при виде моего унылого лица они пытались меня развеселить: «Может, споешь? Пение отвлекает от грустных мыслей. Или расскажешь шутку? Ты немало пожил, наверняка знаешь парочку».

Но ничего смешного не приходило в голову. Я знал, что мать наверняка переживает за меня и гадает, увидит ли Ай Лао своего отца. Забота охранников чуть облегчала мою жизнь. Но я по-прежнему страдал бессонницей, думая по ночам о тех, кого оставил на воле. Я упрямо продолжал гнуть свою линию в ежедневных пререканиях со следователем и перешучивался с рядовыми солдатами, чтобы убить время. Но ночью, когда я лежал без сна, меня одолевали сомнения — чем это все кончится, что привело меня сюда?

Второго мая охранник, которого я назвал Рыгачом, пришел на утреннюю смену с видом безутешной печали. Он скорбно сказал, что его кумира больше нет. Мне стало любопытно, кто же мог быть кумиром этого сироты, сутки напролет предававшегося своей единственной страсти — видеоиграм? Ответ ошарашил бы кого угодно. Застрелили Осаму бен Ладена, сказал он с выражением тоски на лице, до него добрался американский спецназ. Мы вместе шагали взад-вперед, выполняя ежедневные упражнения, и я не знал, что и думать. Эта новость о его неожиданной насильственной смерти усугубила мои дурные предчувствия.

Моя память, отрезанная от прошлого, иссыхала и рассыпалась, зато сны стали яркими и насыщенными. Однажды мне приснилось, что я бреду по какой-то холмистой местности и вдруг оказываюсь в древнем поселении, где жили представители тайного общества. В озере плавали трупы, у тел были оторваны то головы, то конечности, а зеваки стояли и смотрели. Я снимал происходящее на камеру, но чем дольше шла съемка, тем опаснее это становилось для меня. Вскоре я понял: что бы я ни сделал, мне не дадут отсюда уйти, потому что я слишком много знаю. Больше всего меня встревожило спокойствие наблюдателей — только я понимал, что здесь заговор, о котором должен узнать весь мир. Я проснулся с чувством глубокой тревоги, потому что за пару дней до ареста мне снился почти такой же сон.

В середине мая, на сорок третий день моего секретного заключения, следователь Сюй сообщил, что меня хочет навестить Лу Цин. Это был редкий случай, когда он подтвердил, что внешний мир все-таки существует.

Я спокойно сказал, что не хочу ее видеть. Он ожидал совсем другой реакции, но я не хотел участвовать в унизительном фарсе. Я знал, что не смогу говорить о своем заключении то, что думаю, а мои проблемы были исключительно моим делом. Я не нуждался в сочувствии — я нуждался в справедливости. Но справедливости не предвиделось, а предложение семейной встречи в качестве суррогата справедливости выглядело циничным маневром. Принимать участие в этом спектакле я не желал.