21.VHI.—36 г.
Так писал господин Кузьмичёв. А вот как этот господин Кузьмичев разговаривает, это он писал 21 августа, а показания он даёт 1 сентября, стало быть, через 10 дней:
Я очень извиняюсь, что тут идёт речь о Ворошилове, но я читаю это просто для того, чтобы охарактеризовать этого господина.
“...B осуществление полученного от Дрейцера задания в феврале 1935 года”.
Он тут же рассказал, как его Дрейцер агитировал, собственно, он даже не агитировал, а рассказал ему, и они очень быстро поняли друг друга, и он берёт на себя выполнение теракта. Вот как он это объясняет:
“На манёврах в поле с Ворошиловым мне встретиться не удалось, так как наша часть стояла в районе Белой Церкви, а манёвры происходили за Киевом, в направлении города Коростень. Поэтому совершение теракта пришлось отложить до разбора манёвров, где предполагалось присутствие Ворошилова”.
“Где происходил разбор манёвров?”
“В Киевском театре оперы и балета”, — отвечает Кузьмичёв.
“Каким образом вы попали в театр?” — спрашивает Кузьмичёва следователь.
Кузьмичев отвечает: “Прилетев в Киев на самолёте, я узнал о том, что билетов для нашей части нет. Комендант театра предложил занять свободные места сзади. Так как я намерен был совершить террористический акт над Ворошиловым во время разбора, я принял меры к подысканию места поближе к сцене, где на трибуне после Якира выступал Ворошилов. Встретив Туровского, я попросил достать мне билет. Через несколько минут Туровский дал мне билет в ложу...”
<...> Вот облик людей, которые, уже будучи пойманы, находят у себя ещё наглость и умение, я бы сказал, находят ловкость и талант писать так, что когда я прочитал, я подумал — чёрт его возьми, может быть, в самом деле человек оговорён. И только через 10 дней получается такое сообщение, что человек со всеми подробностями, до мелочей рассказывает, как он подготовлял свою работу.
Другой тип — Шмидт, пишет мне. Этот Шмидт, это уже в генеральском чине, комдив. Он пишет:
“Дорогой Климент Ефремович!
Меня арестовали и предъявили чудовищные обвинения, якобы я — троцкист. Я клянусь Вам всем для меня дорогим — партией, Красной армией, что я ни на одну миллионную не имею вины, что всей своей кровью, всеми мыслями принадлежу и отдан делу партии, делу Сталина. Разберитесь, мой родной, сохраните меня для будущих тяжёлых боёв под Вашим начальством”.
Всё сказано, ничего не упущено, даже озаботился, чтобы я был его начальником, а не другой им командовал. А через 20 дней этот субъект сознался во всех своих подлых гнусных делах.