“Народному Комиссару Обороны т. Ворошилову.

Меня обвиняют в том, что я якобы являюсь членом контрреволюционной троцкистской террористической группы, готовил покушение на Вашу жизнь. Моё заявление о том, что я ничего по этому делу не знаю, — рассматривается как запирательство и нежелание давать показания. Основания не верить мне имеются, ибо я в 1926—1928 годах входил в контрреволюционную троцкистскую организацию...”

Врёт. Он входил и в 1923—1924 годах, но об этом умалчивает.

“Начиная с 1929 года я старался всеми мерами загладить свою вину перед партией. В Вашем лице я всегда видел не только вождя Красной армии, но и чрезвычайно отзывчивого человека. Вашим доверием я обязан факту моего возвращения в РККА в 1929 году”.

Так было. Я потом объясню, в чём тут дело.

“Своими действиями в 1929 г. я, мне кажется, оправдал Ваше доверие и, конечно, не без Вашего решения был награждён вторым орденом Красного Знамени”.

“В 1931 г., — повествует далее Кузьмичев, — Вашим распоряжением мне представили возможность поступить в Академию. В 1934 году в связи с болезнью жены опять-таки не без Вашего участия меня перевели в условия, где моя жена и ребёнок быстро выздоровели. Вашим решением я обязан той интересной работе, которую я вёл последние годы. Именно Вы сделали меня человеком, настоящим членом партии. Иных чувств, кроме чувства большого уважения и глубокой благодарности я к Вам иметь не мог. Как же случилось, что меня зачислили в банду фашистских убийц? В 1935 году я проездом с Дальнего Востока в Запорожье остановился у Дрейцера — в то время он был членом ВКП(б), носил два ордена и являлся замначальника Криворожского строительства. Он по телефону мне сообщил, что у него гостил Туровский, который только что уехал, и что сам Дрейпер тоже через 1—2 дня уезжает, поэтому мне можно будет остановиться у него на квартире. Я так и сделал. С Дрейпером мы виделись мало, говорили о работе, я о своей, он о своей, и всё. С тех пор я его не видел, и уже в тюрьме на очной ставке я от него услышал, что якобы я сам предложил свои услуги для Вашего убийства.

Эту троцкистскую клевету я не могу опровергнуть, все мои заявления о нелепости чудовищной клеветы, все мои просьбы расследовать обстоятельства моих разговоров ни к чему не привели. Скоро будет суд. По-видимому, меня расстреляют, ибо у меня нет возможности доказать, что никаких контрреволюционных дел у меня с Дрейцером не было. Может быть, через несколько лет всё же троцкисты скажут, зачем они оболгали невинного человека, и вот тогда, когда раскроется действительная правда, я Вас прошу восстановить моей семье честное имя. Простите за марание, больше не дают бумаги.