Помогите справедливо разобраться с моим делом, на мне вины нет... Спасите от произвола органов НКВД».
Родители, жёны, дети арестованных умоляли первого маршала страны, члена сталинского Политбюро:
«Вы же знаете моего сына... [мужа... отца...] Вы же можете помочь ему! Одно ваше слово в его защиту, и дело будет пересмотрено...»
Черушев с великим сожалением говорит, что Ворошилов в то время заявлял: он на подобные письма и запросы не отвечает. А читал ли нарком эти письма? Понятно, что не читал. При самом горячем желании, если бы оно появилось у него, познакомиться с содержанием даже небольшой их части просто физически не смог бы. А уж при нежелании...
Но у Ворошилова был большой секретариат, там же письма как-то обрабатывались, и некоторые из них наверняка наркому докладывались. Известно ведь, что он был ознакомлен с письмами-просьбами находившихся в заключении комкоров Александра Тодорского, Николая Лисовского, Степана Богомягкова, коринженера[283] Якова Фишмана, корветврача [284] Николая Никольского, корпусного комиссара Якова Волкова.
При написании книги Черушев просмотрел в архиве Главной военной прокуратуры большое количество дел надзорного производства на арестованных и осуждённых в 1937—1938 годах Маршалов Советского Союза, командармов 1-го и 2-го ранга, армейских комиссаров 1-го и 2-го ранга, комкоров, корпусных комиссаров и им равных. На документах дел, кроме запросов на согласие ареста, он не обнаружил пометок, сделанных Ворошиловым. Ни одного обращения арестованных военнослужащих к наркому обороны (в том числе Тодорского, Лисовского, Богомягкова, Фишмана, Никольского, Волкова), ни одного письма членов семей не коснулось перо Климента Ефремовича. Есть подчёркивания (карандашные и чернильные), но они все сделаны или рукой следователя, или надзирающего прокурора.
Как же так? Главному военному начальнику безразличен комначсостав страны... Он глух и нем к судьбам и боли тысяч своих подчинённых...
Ужасный век, ужасные сердца...
Как прав А. С. Пушкин, раскрывая в своих «Маленьких трагедиях» философский смысл истины жизни, вечные законы человеческого бытия, убеждая нас в том, что из века в век идёт борьба. Разжигают её алчность, жадность, скупость, человеконенавистничество, праздность, трусость, зависть и другие человеческие пороки.
Незнаменитая Финская кампания
1939—1940-е годы. Для руководства и народа Советского Союза они были временем тревог и испытаний, как внутренних, так и внешних. Внутри страны ещё не прошёл болезненный синдром Большого террора. Внешние отношения с западными державами строились на грани риска: в чём-то СССР выигрывал, в чём-то проигрывал.