Хлещет ливень! Кричу – остановите, вернитесь, может, нужна помощь. Разбираемся, водитель говорит, что не чувствовал удара. Стоим. Развернуться на узком шоссе сложно. Мчат машины (суббота! курорт! все на дачи!). Разворачиваемся… Но ранее подбегает румынка – оказывается, это наш «микрик» (румынской студии), в котором ехал Усков, оператор, художник…

Первое сообщение: все живы… Хлещет дождь, капли бьют, как град… Все-таким разворачиваемся, подъезжаем… человек шесть бросаются к «микрику», я со всеми. Заглядываем в «микрик», он пуст. Ужас! Видим рядом вагончик – люди там. Выясняем: Усков и переводчица, у которой пострадала нога – была лужа крови, – уехали на легковой. Оператор, художник и еще трое сели в автобус. Художник в позицию – молчит. Оператор ведет себя как мужчина, улыбается, но, как оказалось, не помнит, как и через какое стекло вылез. Пытаемся поставить машину на колеса, чтобы шофер не отвечал и мог сказать – ударил бензовоз. Не можем. Пререкания – просят канат. Шофер говорит, чтобы все вышли, с людьми риск. Сговорились, что оставят грузовик. Перевернули. Все промокли насквозь. Переодеваюсь в сухое. Старого румына-шофера трясет. Долго. Сижу с ним, обнимаю, грею телом. Он пошел на обгон, нарвался на встречную, дал вправо, ударился в наш автобус и т. д. (Деталь: на радиатор при перевороте попала вода, пошел пар, шофер стал орать: вылезайте, сейчас взорвется мотор. Рассказывая это, наши забывают, что он кричал по-румынски и они его не понимали, – этим они оправдывали то, что никто никому не помогал: все торопились выскочить сами.)

Приехали в гостиницу (кстати, отвратительную), Усков «весь в картине» – носится, говорит, планирует…

Потом долго сидели у Иры в номере, пили чай. Разошлись только сейчас, в 1 ч. 45 мин. местного времени. Вставать в восемь.

В поезде говорил сам себе монологи Ларсена, не записал. Как мне кажется, получилось. Одна мысль неплохая. Сегодня наука будет двигаться вперед, или так:… забыл… Приблизительно так: отныне науке нужны не только знания и человеческий гений, не только мощное объединение умов и координация действий, но и огромная боль души, великое человеческое смятение… Точные науки оказались самыми неточными, каменная душа науки отошла в прошлое, как каменный век. Объективности нет – это абстракция! Вера должна стать наукой, наука – верой. Идея кентавра не нова. Родится кентавр с крупом науки и головой веры, родится кентавр с крупом веры и головой науки – от них произойдет новый человек, уже не кентавр, а великий человек, постигший идею спасителя.