БК: Да с которыми был близко — практически нет. А такие вот, как начальник Первого отдела, начальник отдела кадров и прочее — очень сильно меняло.

ЕЛ: А вы рассказывали своему сыну о своем прошлом?

БК: Ну, он знал. Я очень мало рассказывал. Ему немного рассказывал. А внукам не рассказывал ничего.

ЕЛ: Почему?

БК: Да сколько лет прошло, их это не интересует сейчас. Я вспоминаю себя, даже не в их возрасте, а раньше. Между временем Гражданской войны [1917–1922] и временем, когда я в школе учился, прошло совсем немного времени, ну, 20 лет. Даже меньше, если говорить, 20 лет — это когда я уже кончал школу. Ну представьте сейчас, сколько прошло между [Великой] Отечественной войной [1941–1945] и нашим теперешним временем? Я вспоминаю, для меня это тогда было что-то среднее между сегодняшним днем и Древним Римом. Это было уже старое. Я представляю их сегодня, для них это все старое. Они если бы не видели кино, так они вообще не знали бы, что это такое. Вот когда я с собаками гуляю, тут меня ребята часто спрашивают, больше всего спрашивают по чинам. Вот они слушают эти чины по телевизору: группенфюрер, штандартенфюрер[882] и прочее. Кто это такие? Вот это их интересует.

ЕЛ: А все соседи знают, что вы в этом ориентируетесь?

БК: Нет, здесь соседи вообще ничего не знают. В институтах, где я работал, конечно, знали.

ЕЛ: А почему мальчишки вас спрашивают?

БК: Меня несколько раз в КГБ вызывали. Я ухожу раньше с прогулки. «А куда?» — «А, — говорю, — вот туда вызвали». — «А по каким делам?» — «Да вот, такие-то дела». Потом в этот, в Горький, вызывала еврейская организация, ей-богу, не знаю, как ее называют. Один раз мы там хорошо вместе собрались. Но больше я не ездил, тяжело туда ездить сейчас. Они начали спрашивать, я им рассказывал. Ну, конечно, не подробно рассказывал.

ЕЛ: А что для вас значит ваше еврейство после всего пережитого?