…Ты понял, да?.. Согласен?.. Дай руку, вот сюда… Я буду немножко командовать – ничего?.. Ты знаешь, я всегда всех слушаюсь, но в этом все же я немного больше знаю… А ты? Ты первый раз?.. Нет, лучше не говори… Как-как ты хочешь?.. Вот так?.. Тебе нравится у меня здесь? Хоть немножко?.. Ой, прости… Я не должна так говорить… Это потому, что в ушах так стучит… и голова кругом… я выпила почти стакан… Ведь главное, чтобы мне… чтобы мне было так хорошо, как мне сейчас… А про тебя я не буду спрашивать… Это одно лишь тщеславие… Я знать не хочу, как тебе сейчас… Я плевать на это хотела… Я только о себе…
Ему было потно, горячо, неуклюже, страшно, горько, стыдно, волшебно, снова горячо, снова неуклюже (одеяло опутало ноги), потом горячее, быстрее, неостановимо и наконец – с испуганным и изумленным вскриком – счастливый освобождающий взрыв.
Щедрая россыпь многоточий призвана подчеркнуть высокий накал страсти, обморочную экспрессивность. Дальнейшие сюжетные ходы событий нужно выписывать, обозначать стрелками, подчеркиваниями. Как, собственно, просил Ефимов в письме к Довлатову. Связано это с тем, что трудно разобраться в мешанине из промышленных шпионов, террористов, таинственного Фонда, взрывов и погонь. Помимо всего, присутствует парижский поп-расстрига Аверьян, подробно пересказывающий «философию общего дела» Федорова в своих проповедях. Ефимов не без основания полагал, что западный читатель плохо знаком с русской религиозной мыслью. Лейду КГБ отправляет на Запад с научно-шпионской миссией. Илья в качестве заложника служит в советской армии. Там он совершенно случайно встречается с Викой. Сцена в сельской бане:
В черной банной жаре они поначалу натыкались на скамьи, на ведра, на горячую каменку. Но когда разделись, от них самих стало светлее. Через некоторое время он почувствовал, что одними ладонями ему не обойтись, что они слишком задубели и измозолились от работы, мороза, стрельбы и не чувствуют полной мерой. Тогда он начал гладить ее лицом. Лбом, щеками, губами, носом – по плечам, груди, животу. Посадил на полок и принялся оглаживать ноги – сверху донизу, одну и другую. Перевернул на живот и стал скользить мокрой от пота щекой сверху, прижимаясь там и тут, как к подушке. Она все выполняла послушно, тихонько постанывала, но потом перевернулась, сильно притянула к себе, и дальше все пошло по ее, и он с готовностью подчинился, потому что здесь только она могла знать, когда, что и как.
В черной банной жаре они поначалу натыкались на скамьи, на ведра, на горячую каменку. Но когда разделись, от них самих стало светлее. Через некоторое время он почувствовал, что одними ладонями ему не обойтись, что они слишком задубели и измозолились от работы, мороза, стрельбы и не чувствуют полной мерой. Тогда он начал гладить ее лицом. Лбом, щеками, губами, носом – по плечам, груди, животу. Посадил на полок и принялся оглаживать ноги – сверху донизу, одну и другую. Перевернул на живот и стал скользить мокрой от пота щекой сверху, прижимаясь там и тут, как к подушке. Она все выполняла послушно, тихонько постанывала, но потом перевернулась, сильно притянула к себе, и дальше все пошло по ее, и он с готовностью подчинился, потому что здесь только она могла знать, когда, что и как.