В воскресенье он возвратился в Форт–Худ, предварительно запретив что–либо передвигать и трогать в комнате матери. Все должно было остаться как при ее жизни. Немудреная эпитафия на надгробии матери гласила: «Она была солнцем нашего дома».

Последние несколько недель в Форт–Худ он жил как в тумане. Вернон, Минни, Ламар, Джуниор и Джин оставались в Киллине. В начале сентября к ним присоединился Ред, демобилизовавшийся из морской пехоты. По его словам, это был дом, в котором не закрывали дверей, и все, кто жил под его кровом, прилагали отчаянные усилия, чтобы ободрить Элвиса. Иногда домочадцы просиживали ночи напролет, «бренча на гитаре и вполголоса распевая песни». Но все было не так, как прежде. Рекс Мэнсфилд писал в своих воспоминаниях об армейской службе: «Мы все страдали (все его подразделение) и сочувствовали Элвису, понесшему тяжелую утрату… И до конца учебки грусть не отпускала нас».

Пару раз приезжал Полковник, чтобы пошептаться с Элвисом об отъезде и выпуске пластинок. Анита, которой все время приходилось опровергать слухи о грядущей свадьбе («Это была бы райская пора, но я не могу представить себе такое»), тоже нередко навещала Элвиса в свободные от выступлений дни, когда ей не надо было сниматься для телевидения. Она заметила, что бабушка Элвиса всеми силами стремится заменить ему мать. Она готовила его любимые блюда — горошек, помидоры с бурой подливкой и прожаренным беконом. Элвис, его отец и бабка по–прежнему были очень близки, но теперь это была близость, замешанная на скорби. Иногда Элвис и Анита обсуждали ее приезд к нему в Германию, но это были скорее фантазии, нежели планы.

Время от времени Элвис и Фэдэл ездили в кинотеатр под открытым небом в Уэйко или в театр в Форт–Уэрт («Я уже не помню, кто были эти люди, но мы останавливались у служебного входа, и все высыпали на улицу, чтобы приветствовать его»), а однажды едва не учинили бунт на представлении Джонни Гортона в Темпле. «Это было в зале в центре Темпла, — вспоминает уроженец Шривпорта Джерри Кеннеди, подросток, игравший на гитаре в оркестре Гортона. — Я сидел у больших подъемных ворот в задней стене дворца, через которые обычно въезжали грузовики. Рядом остановилась машина Элвиса, из нее вылезла ватага парней, включая самого Элвиса в мундире. «Эй! — окликнули они меня. — Можешь нас пропустить?» И я ответил: «Что ж, вас, пожалуй, могу». Я открыл ворота, Элвис въехал, и мы отправились на сцену. Джонни исполнил четыре или пять песенок, а потом говорит: «Хочу тепло приветствовать человека, пришедшего ко мне за кулисы». Он говорил что–то о его матери, а я, помнится, стоял и думал: «Господи, не надо, он же все равно не сделает этого». Но Джонни гнул свое: «Я хочу, чтобы он вышел и поклонился вам. Элвис…» И тогда зрители вскочили и ломанулись на сцену, а я схватил свою гитару и бросился наутек!»