В разгар всего этого, 2 марта 1980 года, скончался многолетний председатель СПЛ Ярослав Ивашкевич. До следующего съезда писательской организации в 1981 году Министерство культуры планировало оставить исполняющим обязанности председателя Путрамента, но СПЛ вдруг встал на дыбы, так что пришлось сделать коллективное руководство в составе трех вице-председателей (одним из которых и был Путрамент)[1040].

Власти же продолжили давить на творческое сообщество: 25 марта 1980 года был арестован директор издательства NOWA Мирослав Хоецкий, обвиненный в краже множительной техники. Уже 14 апреля в его защиту выступили 40 писателей, обратившиеся по этому поводу в Главное правление СПЛ. Затем к письму присоединились еще 95 литераторов. 5 мая прошло бурное собрание варшавского отделения СПЛ, по накалу не уступавшее, пожалуй, собранию 29 февраля 1968 года (символом чего стало выступление Киселевского – первое за 12 лет). Вступительную речь председателя отделения Ванды Жулкевской за ее болезнью прочел Юзеф Хен. Властям в этой речи досталось за все – от подавления общественного мнения до обнищания писателей. В итоге участники собрания составили письмо к генпрокурору с призывом освободить Хоецкого из-под ареста (что и было сделано). А 16 мая с протестом против цензуры выступил уже Пен-клуб. В ответ Отдел культуры ЦК разработал план подчинения Пен-клуба властям путем создания при нем парторганизации и развернул кампанию личных бесед с писателями, чтобы предостеречь их от оппозиционной деятельности. Но тут по Польше покатилась новая волна забастовок, и режиму стало не до литераторов[1041].

Лем в этот горячий период опять выбрался в ФРГ, откуда отправил Канделю письмо, написанное еще в Кракове, – «не люблю, когда полицейская сволочь читает мои послания». Шел апрель 1980 года. Советские войска четвертый месяц сражались в Афганистане, Москва готовилась к летней Олимпиаде, в Польше вводили все больше карточек на товары, и Лем под впечатлением от всего этого писал своему американскому переводчику о настроениях в Западной Европе: «Уже ни у кого не осталось заблуждений касательно СССР, и только один толкает другого, прямо как евреи перед расстрельной командой, все наделали в штаны и лишь рассчитывают, что Чудище сожрет сначала кого-нибудь другого, а им даст пожить, поскольку нуждается в их деньгах, зерне, технике <…> Невозможно описать всей нашей грязи, разгильдяйства, отупения и человеческого равнодушия, но у русских еще хуже, как известно. Были у нас литовские друзья, поэт с женой, рассказывали о невероятной бедности, там месяцами нет мяса и т. д. – все уходит на армию». Переходя к литературным делам, Лем со скорбью признал, что США его «не приняли», и сообщил, что написал новые части «Голема», а еще взялся придумывать краткое содержание несуществующих книг[1042].