Крываку вторил Бугайский: «[Сборник] относится к тем, которые верные читатели Лема не любят, поскольку он состоит, как в свое время „Бессонница“ и „Маска“, из случайно подобранных текстов, среди которых одно значимое произведение, словно алиби для всего сборника, и „поток“, то есть вещи, без которых можно обойтись. В „Бессоннице“ был знаменитый „Футурологический конгресс“, уровень же „Маски“ и „Повторения“ спасают одноименные произведения». Бугайский, кроме того, подловил Лема на ляпе: если король в «Повторении» наблюдает за миром, созданным Трурлем и Клапауцием, извне, откуда он знает мысли героя?[1022]

Анджей Стофф тоже отметил титульный рассказ: «Автор „Солярис“ сообразил, что границы изобретательности прокладывает не столько воображение о вещах, сколько воображение о языке. Вот и в „Повторении“ семантически густой язык. Он служит не только нарративу, но и раскрытию дополнительных значений, которые иногда определяют красоту и ценность произведения». При этом Стофф попенял коллегам-критикам за… некритичное отношение к Лему: «Горячие споры, сопутствовавшие первым вещам Лема, утихли, и теперь слышны только раздающиеся время от времени похвалы»[1023].

Противоположное мнение о критиках Лема высказал 29-летний обозреватель культуры Ян Гондович: «Лем – один из фейерверков польской литературы первой половины шестидесятых годов. Писатель неожиданный и писатель, которому критика быстро дала понять, сколь ненужной роскошью он является для нашей литературы. Если критика вообще обращает внимание на Лема, то немилосердно искажает его. А еще она его боится. Он, как никто, воплощает принцип, что каждый сам себе даже не Эккерман, а Стефан Жулкевский <…> Лем одним из немногих фантастов продемонстрировал возможность экстраполяции современных (или непреходящих) земных проблем на экран звездного неба»[1024].

В июле 1979 года большой статьей о Леме разразился в «Литературе» 25-летний выпускник филфака Варшавского университета Анджей Урбаньский (будущий шеф канцелярии президента Леха Качиньского и председатель правления государственного телевидения). Урбаньский рассуждал о том, что уже было подмечено до него другими: «Астронавты» и «Глас Господа» противоположны по своему посылу; сознание определяется культурным окружением, поэтому мы не знаем, каким будет человек будущего, отсюда ходульность большинства персонажей Лема, отсюда же сквозная нить рассказов о Пирксе – противостояние человека и машины; фантастика давно превратилась в скопище бессмысленных поделок, но благодаря Лему сохраняет шансы на «исправление» – прямо как в «Цветах для Элджернона», где главный герой написал о себе: «А все-таки я наверняка первый во всем мире глупый человек, который открыл что-то важное для науки. Я помню, что я что-то сделал, но только не помню что»[1025].