Правящий режим посчитал итоги собрания своей победой, но упустил важный момент: невзирая на преследования оппозиции, литераторы больше не боялись поднимать острых вопросов. Диссиденты тоже становились все смелее: к неподцензурной прессе и самиздату добавились подпольные профсоюзы! В начале ноября 1979 года состоялся суд над основателем одного из таких профсоюзов – Казимиром Свитонем, – обвиненным в нападении на милиционеров, хотя в действительности как раз милиционеры избили его. На процессе присутствовали несколько диссидентов, в том числе Щепаньский. Приговор был мягким, пусть и несправедливым – два месяца ареста. 11 ноября 1979 года, в традиционный, но отмененный после войны праздник Дня независимости, члены Движения в защиту прав человека и гражданина провели у могилы неизвестного солдата в Варшаве митинг, в ходе которого открыто говорили о несуверенности страны и искажении ее истории. И никто за это не понес наказания!

Возбуждение охватило и радикалов с противоположной стороны. 10 октября 1979 года около сорока деятелей культуры коммуно-патриотической ориентации, ведомых Филипским и Гонтажем, обратились к властям с письмом, требуя решительных мер против диссидентов и их попутчиков, а также предлагали ввести режим благоприятствования для «лояльных» произведений (будто раньше было иначе). Активизировался даже Махеек, начавший задавать властям неудобные вопросы как в интервью, так и в статьях[1031].

Лем, отдав дань диссидентству в прошлом году, теперь держался подальше от политики. В ноябре 1979 года он дал интервью органу Социалистического союза польских студентов «itd», где объявил, что решил прекратить писать статьи о текущих проблемах, ибо они все равно не помогают ничего исправить, в связи с чем провозгласил три своих закона (ранее уже сформулированных в письмах Канделю и Мрожеку): 1) никто ничего не читает; 2) если читает, то не понимает; 3) если понимает, то забывает прочитанное.

Как во всех прочих интервью, когда разговор заходил о его личных делах, Лем жаловался и ворчал. В данном случае зарекся сотрудничать с кинематографом (признавшись, что не стал смотреть «Больницу Преображения», ибо там показывают «страшные вещи»), а еще посетовал на невнимание критики к своим трудам: «Когда в ФРГ задумали издать книгу с отзывами о моем творчестве, меня попросили передать достойные внимания польские тексты. А я не нашел ни одного. Пришлось обратиться к молодому критику, пану Яжембскому, чтобы он написал особый текст. Или вот вскоре должна выйти за границей книга о восприятии моих книг, и вновь пан Яжембский вынужден был написать специальное эссе. Глупо получилось бы, вы не считаете, если бы в этих книгах не появилось ничего с родины писателя?»