К этому времени «дежурным» обозревателем творчества Лема, наряду со Стоффом, стал Марек Орамус. Причем если Стофф писал с неизменно серьезным видом, то Орамус позволял себе шутить и ерничать. Например, в отзыве на детективную дилогию Лема Орамус жестоко высмеял сам себя: «Когда-то я не оставил на „Насморке“ живого места, представляя себе, будто хлещу его как бич Божий, громлю Лема во имя читательских масс, жаждущих твердой НФ вроде „Эдема“ или „Возвращения со звезд“. Какой-то весьма трезвый читатель призвал меня к порядку, позвонив по телефону, и то был единственный отклик на мою тогдашнюю писанину, живо напоминавшую даже не швыряние гороха об стену, а плевание в черную дыру»[1100].

Тот же Орамус осветил в январе 1983 года и «Осмотр на месте». По его мнению, суть романа заключалась в том, что «добро, внедряемое насильно, ничем не отличается от необузданного зла, ибо крестовые походы во имя него потребуют столько жертв, что здравый рассудок велит задуматься, не лучше ли и дальше позволять твориться злу»[1101]. А 26-летний литературовед и будущий специалист по Стругацким – Войцех Кайтох – вопрошал в апреле 1983 года, отзываясь на выход «Осмотра на месте»: «Является ли новый роман давно ожидаемым критиками Лема произведением, которое в критическо-формальной области сравнится с лучшими творениями писателя? Станет ли он инструкцией для научных фантастов по решению проблем, настолько же общепринятой, как и встречающиеся в десятках рассказов лемовские мотивы? Отвечу на второй вопрос: нет, поскольку всякий великий реформатор жанра обогащает концепцию лишь до определенного момента. А дальше он переходит порог, за которым лишь он один способен пользоваться выработанными схемами»[1102]. В свою очередь Стофф увидел в романе, а точнее в его концовке, обреченность рода человеческого, навеки замкнутого в рамках земных общественных структур[1103].

В отзывах на «Осмотр на месте» примечательно то, как легко польские критики пользовались термином «тоталитаризм», который в СССР если и употреблялся, то лишь применительно к фашистским режимам. У Лема же тоталитарное общество было списано с китайского, пусть враждебного Советскому Союзу, но никак не фашистского. Это не помешало польским литературоведам (например, Кайтоху, который скоро сам выехал на учебу в СССР) свободно оперировать понятием «тоталитаризм», да еще на фоне военного положения в собственной стране. То есть в польской пропаганде «тоталитаризм» не считался элементом буржуазной идеологии или чем-то присущим исключительно фашизму, – тем более что ни один обозреватель лемовских текстов и не вспомнил о китайских истоках общества Курдляндии, выдуманного Лемом. Видимо, для них это было несущественно – главное, что писатель обрисовал контуры тоталитарного общества безотносительно к его идеологическим корням. Советская пропаганда в этом вопросе расходилась с польской: для нее тоталитаризм мог существовать где угодно, но не в социалистической стране (даже если эта страна – маоистский Китай).