В середине сентября 1982 года Лем на несколько недель вернулся в Польшу. «Ему должны удалить все верхние зубы, – написал Щепаньский. – Потрепанный, испуганный, полный отвращения к Западу»[1075]. Щепаньский еще пытался бороться, хотел ходатайствовать у Ярузельского о восстановлении СПЛ, но Лем выступил против. По его мнению, это была бы показуха и ничего больше. Краковский партком в это время рассматривал кандидатуру Лема для включения ее в общественное движение поддержки режима Ярузельского, но от этой идеи отказались[1076].

Пока Лем метался между домом и эмиграцией, в Польшу возвратился Липский. Вернулся из Лондона, куда его отпустили на лечение – очевидно, в надежде, что он там и останется: ранее вице-премьер Раковский заявил, что всем интернированным предоставят возможность эмигрировать. Этим воспользовался, например, Бартошевский, благодаря чему он близко сошелся в Берлине с Лемом, и тот даже написал предисловие для немецкого издания его книги о Варшавском гетто. Но Липский не привык плыть по течению. Даже в разгар «карнавала Солидарности», когда всех захлестнул эмоциональный порыв и казалось, что Польша вот-вот вырвется из советского блока, Липский, будучи членом руководства мазовецкого отделения профсоюза, вдруг издал большое эссе с говорящим названием «Две родины – два патриотизма. Заметки о мегаломании и национальной ксенофобии поляков». Клеймить темные стороны национального характера, когда вся страна охвачена чуть ли не освободительным восстанием, – для этого нужна была смелость! Вот и теперь лондонской эмиграции Липский предпочел неблагодарную долю оппозиционера на родине: «Добровольно вернулся в мясорубку мук и унижений, ибо нет сомнения, что такова его роль, роль честного перед лицом бесправия. Он решил сыграть ее до конца. Для примера, для истории», – написал Щепаньский[1077]. И действительно, уже на следующий день после возвращения Липский был арестован, а затем стал одним из обвиняемых на суде по делу Комитета защиты рабочих. 17 сентября 1982 года Щепаньский записал: «Я поддался странной иллюзии, что было бы возможно опубликовать в „Тыгоднике“ открытое письмо по делу коровцев (членов Комитета защиты рабочих. – В. В.). И даже состряпал такое письмо, объяснив в нем, что зрелища вроде процесса Дрейфуса или брестских процессов в конце всегда аукаются власти. Но уже в ходе составления сообразил, как далеко мы отошли от времен буржуазного лицемерия или фашистской диктатуры, когда голоса протеста не только были дозволены, но их даже слышали»[1078].