С годами Лем становился все более нетерпим и раздражителен. Даже Барбара призналась как-то Щепаньскому, что муж стал «болезненно деспотичным»[1222]. В июне 1993 года Щепаньский пытался помирить Лема с 45-летним журналистом и социологом Станиславом Ремушко, который недолгий период, с 1988 года по май 1993 года, состоял в переписке с ним, а потом, рассорившись, грозил опубликовать эти письма. Куда там! Лем наотрез отказался идти на уступки.

Лем порвал с Канделем и Орамусом, судился с Роттенштайнером, послал «разводное письмо» Бересю, чуть не разругался с Яжембским и даже с родным сыном умудрился рассориться, когда тот, к разочарованию родителей, летом 1993 года вернулся из США, чтобы стать переводчиком, хотя мог бы работать в Принстоне. А когда в сентябре 1990 года краковское отделение Объединения польских писателей наградило 53-летнюю ученую Марту Фик за книгу «Польская культура после Ялты. 1944–1989», Лем хотел выйти из организации, так как Фик обошла вниманием его творчество[1223]. Писатель, видимо, и сам осознавал, что не в меру колюч. «Написано: возлюби ближнего, как самого себя. Но я себя не очень-то люблю», – признавался он[1224].

Впрочем, что касается Канделя, не Лем был инициатором их разрыва. Он рассказывал в 2003 году: «Оказывается, финансовая мотивация важна. Есть такой писатель Филипп Рот. Он сказал Канделю – в 60-х годах это было, – что через несколько лет книги Лема станут в Штатах бестселлерами. И он тогда „прицепился“, как я это называю, к моему воздушному шару. Думал, что взлетит вместе со мной. А потом оказалось, что тиражи скромные и расходятся тяжело, поскольку то, что я писал, фронтально сталкивалось с типичной американской фантастикой. И тогда Майкл Кандель просто вышел. Надоело ему. Понятное дело, у него же семья»[1225].

Куда драматичнее обстояло дело с Роттенштайнером, с которым Лем в 1991 году заключил наконец контракт: согласно ему агент получал процент от изданий Лема по всему миру, кроме немецкоязычных территорий и бывшего советского блока. Однако спустя четыре года Лем передумал. «Когда меня начал обкрадывать мой австрийский агент, я подал на него в венский суд <…> – рассказывал он в 2002 году. – Разумеется, проиграл. Мой адвокат сказала, что поляк не может выиграть в австрийском суде <…> Мало того что он меня обокрал. Договоры были так составлены, что он по сей день получает некоторые мои гонорары. Здесь – тысячу долларов, там – пять тысяч. Тихо сидит и обкрадывает меня»[1226]. У Роттенштайнера, понятно, была своя версия событий: он устал от того, что писатель то и дело подставляет его, сначала соглашаясь на договоры с издательствами, а потом требуя их пересмотра; к тому же Лем вдруг захотел, чтобы в США его интересы представлял другой агент, а когда Роттенштайнер, утомленный его непостоянством, перенаправил Лема к варшавскому представителю издательства (подобно тому, как сам Лем когда-то поступил с Диком), писатель разорвал с ним отношения и подал в суд. Это произошло в 1995 году, вскоре после того, как экранизацией «Солярис» заинтересовался Ричард Гир. Вероятно, именно с этим было связано поведение Лема, который среди прочего вдруг потребовал прописать в договорах его исключительные права на фильмы (чего раньше не было). Судебный процесс тянулся пять лет (до 2000 года) и закончился тем, что писатель не только проиграл, но и должен был возместить судебные издержки, а также оплатить услуги переводчика и адвокатов обеих сторон. Слабым утешением ему служило то, что бывший агент хотя бы обещал не публиковать их переписку[1227].