Действительно, трудно не заметить, что в поздней публицистике Лема навязчиво пробивается ностальгия по старым добрым временам, особенно по родному городу. Когда в ноябре 2002 года Лему преподнесли украинское издание «Высокого Замка» с фотографиями Львова, он так расчувствовался, что заявил в «Тыгоднике повшехном»: Львов более польский, чем Вроцлав немецкий[1373]. А уж в текстах, составивших последний его сборник «Раса хищников», Лем вспоминает родной город по поводу и без.

Конец 2002 года был отмечен бесчисленными статьями о фильме Содерберга «Солярис» – одни ожидали финансового успеха[1374], другие пророчили кассовый провал[1375]. Но все сходились во мнении, что Содерберг и Кэмерон обманули ожидания: вместо зрелищного голливудского полотна сняли «более европейское кино, чем делают сейчас в Европе». В итоге фильм получил благоприятные отзывы критиков, но не привлек много зрителей. «Можно вывезти фильм из России, но нельзя Россию вывезти из фильма, – написали в „Вашингтон пост“, имея в виду влияние Тарковского. – „Солярис“ Содерберга скорее русский, чем американский»[1376]. Сам Лем выразил недовольство тем, что режиссер сосредоточился на любовной линии в ущерб основной мысли книги – встрече с чем-то чуждым, – но отметил, что фильм вызвал всплеск интереса к роману, благодаря чему он теперь подписывает один издательский договор за другим[1377]. Видимо, по условиям контракта он не имел тогда права ругать фильм, потому что спустя два года его оценки стали куда жестче: «<…> А я-то думал, что худший „Солярис“ у Тарковского»[1378].

Начало 2003 года ознаменовалось для Лема смертью лучшего друга Яна Юзефа Щепаньского. Мир в это время с тревогой следил за кризисом, разворачивавшимся вокруг Ирака. Левое правительство Польши и президент Квасьневский поддержали в этом вопросе США, и Лем, как и большинство населения страны, одобрил такой шаг. Для поляков свержение Хусейна была очередным этапом в борьбе с диктатурами, логично следующим после распада советского блока. Поэтому участие Польши в антииракской коалиции не вызвало нареканий ни у кого, хотя пацифист Иоанн Павел II и выступал против войны. Однако последующая волна насилия в Ираке и отсутствие каких-либо выгод для Польши сильно понизили ее популярность. Лем тоже разочаровался. «Пожалуй, никогда со времен сталинско-гитлеровских геноцидов жизнь одного человека не стоила так мало», – написал он в сентябре 2003 года[1379]. «Нас даже не потрясает то, что стало в некотором роде арабским обычаем, – то, что разные люди взрывают себя, чтобы убить как можно больше евреев. Получается – я скажу ужасную вещь, – что для молодого фанатика ислама взорвать себя вместе с другими людьми – все равно что съесть бутерброд», – сказал он в беседе с Эвой Липской[1380]. Все-таки своя рубашка ближе к телу. И Лем при всей своей эрудиции и опыте не смог избежать двойных стандартов. Когда себя взрывали смертники на Северном Кавказе и в Москве, Лем, как почти вся польская пресса, отнюдь не высказывался в антиисламском духе – наоборот, сравнивал их с Армией Крайовой и предлагал дать «слабым» право использовать средства, не предусмотренные международными конвенциями[1381]. Когда же исламистский террор пришел в США, а затем накрыл поляков и их союзников в Ираке и Афганистане, настроение изменилось кардинально.