Ответственно заявляем: фильм отличается от книги.

В принципе, талантливая лента бесповоротно сообщает о «невозможности», точнее, настырности, лисьей хитрости, упрямстве... всей съёмочной группы во главе с режиссёром. Телевизионщики, нарушив, к слову, предварительные договорённости, умудряются проникнуть в святая святых — командную раздевалку. При этом — на матчи чемпионата СССР. Бесков-то думал ограничиться никому не нужным Кубком Федерации.

Однако шла перестройка. Журналисты любого рода становились, без преувеличения, «четвёртой властью». Совладать с ними не сумел даже принципиальный тренер.

Но, достигнув своего, Габрилович лишь едва намекнул на зреющие противоречия в «Спартаке». О которых наиболее внятно с экрана говорит Н. П. Старостин. Особенно красноречива такая мысль: «Гайки можно закручивать до предела, но не больше. Иначе резьба соскочит. Вот у Константина Ивановича закрутка гаек в решающие моменты слишком чрезмерна. И резьба не выдерживает».

Впрочем, если судить по отснятому материалу, «резьба»-то как раз в чемпионский сезон выдерживала. Футболисты собранны, серьёзны, вдумчиво слушают наставника — разминаются только по-разному. Прямо скажем, сенсаций документалисты из попадания в раздевалку не извлекли.

Самое интересное в фильме — живой Бесков. Забыв в какой-то момент о наставленной камере, он даёт указания подопечным перед игрой, разбирает их ошибки в перерыве и после матча. И не допускает ни разу неуместной резкости, некомпетентности или неуважения к футболистам.

Напротив, каждая игровая ситуация анализируется оперативно, досконально и доступно. Отличившийся игрок удостаивается персональных добрых слов, провинившийся получает по полной программе и так, что обижаться ему абсолютно не на что. А уж сцена с вручением Хидиятуллину фотографий его друга Бессонова отдаёт высшим педагогическим шиком. 28-летний Вагиз расплывается в такой счастливой детской улыбке, что становится понятно очень многое и про «гайки», и про «резьбу».

Одним словом, фильм «Невозможный Бесков» явил миру Бескова совершенно очаровательного.

Другое дело, книга А. П. Нилина. Она имела большой, заслуженный успех, читалась взахлёб и стала заметным событием в культурной жизни страны. Но сам автор не скрывал, что заглавный герой обиделся и прервал общение с Александром Павловичем. Почему?

Прежде всего, по той же причине, по которой книгу столь охотно раскупали. Гласность на тот момент являлась нормой жизни, и писатель открыто заявил о неприятии «мемуаров и мемориалов», идиллических юбилейных очерков и прочего, связанного с недавним прошлым. И Константину Ивановичу пришлось читать о себе правдивые подробности. А это мало кому приятно.