Нельзя всегда быть правым, Алисе присуще своенравие, как и ее маме, она отпускает поразительные реплики. Возможно, я излишне сурова по отношению к Ивану, но предмет моих забот – прежде всего Шарлотта, так что трудно быть справедливой. Он говорит, что она меняет свое мнение, но ведь все меняют свое мнение, не только она, все хотят и сниматься, и быть со своими детьми. У отцов нет того чувства вины, которое мешает спать, как мешает спать работающий в комнате холодильник, и так было всегда. Я уверена, что он сможет стать заботливым отцом. Не думаю, что предоставила отцам своих детей такую возможность. Уверена, все устроится. Но у Шарлотты был то ли бронхит, то ли аллергия, и боюсь, я ее разбудила; я как раз только что выстирала трусы в туалете – как вульгарно! – но учитывая, что в этом занюханном отеле нет воды, зато в туалете поразительно чисто… Бедная Линда, ее мучает боль в руке, пальцы Эндрю выздоровели благодаря уколам кортизона, но Линде это не помогло. Она сказала, что расставание с Олд-Чёрч-стрит не так ее травмировало, как я думала, и все же я чувствую себя предательницей, из-за того что не довела дело до конца. У мамочки был тот же мучительный выбор: покинуть этот дом и переехать в удобную квартиру, или остаться на старом месте. И теперь ее дом, ее цветы, ее вишневые деревья, вид из окна, которым она любовалась, ее сад, делавший ее такой счастливой, – ничего этого не осталось, воспоминания рассеяны, дети говорят о ней с нежностью, но живут в других местах, а я на съемках и ни слезинки не пролила по поводу ее дома. Мне здесь не до того – невыученный текст роли, проливные дожди, страх. Олд-Чёрч-стрит, ее дорогая одежда, отправленная в мой дом в Бретани, в комнату Жюдит, устроенную заботами Энди, Эрика, Эндрю и Линды на том берегу реки. Так что Лондон отрезан, нет больше надобности бывать там. Навестить Линду или побывать в Уэльсе – да, но не в Челси. Мама наполняла смыслом мою жизнь, я страдаю оттого, что не могу послать ей факс и задать вопрос, обидеться на нее или посмеяться вместе с ней. Какая печаль, я знаю, что мама любила меня, я читала ее дневники, ее мысли о моих детях. Каждый мой телефонный звонок был с благодарностью описан в ее дневнике; не помню, чтобы ее что-то раздражало. Когда умираешь, поднимаешься на некий пьедестал – взять на заметку! Ну все, хватит, не то разревусь. Наш бармен, отличающийся необыкновенно красивым телосложением, только что позвал меня к телефону, словно на конце провода сам Кастро; это звонила Кейт. Радость! Она была больна и потому не отвечала на мои сообщения, в которых я приглашала ее приехать сюда, на Кубу, чтобы сфотографировать простые лица и гордых растрепанных девушек; у нее были проблемы с выставкой, но о них я предпочитала молчать. Она заставила меня поклясться, что я никому не скажу, настолько оригинальна и амбициозна была ее задумка, это будет стоить в три раза больше, чем 100 тысяч, требующихся на устройство обычной выставки. Им такие идеи и не снились; должна признаться, я ничуть не удивилась, когда она мне объяснила, что это будет нечто подвешенное, никаких квадратов, повсюду туннели… Фантастическая работа, настолько четкая, что они поместили все маленькие фото вместе на один макет, чтобы показать, как это должно быть, и теперь им требуется спонсор. Я уверена, что ее оригинальность обойдется втрое дороже. В любом случае как здорово было услышать голос дорогой Кейт! Мы проговорили целый час, может быть, она примет мое предложение, но она должна ехать в Бретань с Жаном. Я очень ненавязчиво задала вопросы по поводу Романа: жить с подростком становится причиной стольких тревог, но и стольких же причин жить. Роман и Кейт теперь отлично понимают друг друга, что для нее просто прекрасно, поскольку она настрадалась, и немало, когда Роман жил с ней. Какой замечательный день сегодня! Я услышала свою безрассудную Кейт. Я переживаю, и от этого у меня внутри все сжимается, ну да ладно, меня беспокоит ранимость Кейт, если когда-нибудь ей придется расстаться с Жаном, это разобьет ей сердце. Поговорив с Кейт, я получила сообщение от Лу: «Мама, я на улице Нью-Йорка с Марлоу, повсюду белки, думаю о тебе с большой любовью, «Челси-отель», люблю тебя, твоя маленькая Лулу». О, сколько воспоминаний нахлынуло разом! Лулу в Нью-Йорке, когда я уехала туда с Жаком, и как я рыдала на 14 февраля, в День святого Валентина, в этом шикарном ресторане перед куском баранины, а после – забавные белки, да, и Сентрал-парк, и детская площадка, и каток в Линкольн-центре. Лулу держала меня за меховое манто, когда мы поскальзывались на льду.