— Какая беззаботность! — сказал он мне, когда все разошлись. — Льют словесную воду о партийности литературы — и ни слова о заботах партии о плодородии земли, о том, что земля тоскует по ласке... Землю ласкают трудом. Она любит уход зимой и летом, весной и осенью. И трудолюбивых, любящих землю людей она вознаграждает щедро. Нет на свете более щедрой матери, чем ухоженная земля. А тем, кто ковырнул ее весной и потом забыл о ее нуждах, она мстит. Там плодятся чертополох, сорняки.

И далее Федор Иванович поведал свои думы об исконной борьбе людей за землю, о классовой сущности отношения людей к земле, о ее способностях не только кормить и поить, но и спасать их в лихую годину, как это было в войну, — разве можно забыть окопы и блиндажи на фронте! — о том, как тоскует земля в засушливых степях без влаги, трескается, морщится, стареет...

И мне показалось, что Федор Иванович умеет разговаривать с землей, как с живым существом, и понимает ее страдания, желает ей быть вечно молодой, плодородной.

— Помнишь, — сказал он, — гриву возле Больших Россошек, куда пришли трактора зябь поднимать? Стерня редкая, чахлая. Десять лет там сеяли пшеницу по пшенице. Земля истощилась, золой припахивает, отдыха просит, удобрения ждет. Вот-вот захворает тяжело, эрозия начнется. Под травяной пластырь ее надо оставить, а тут снова трактора с отвальными плугами пришли. Вот и пришлось в бой вступить с председателем колхоза и с плановиками по севообороту. А ведь еще в моей памяти сохранилось, как за эту гриву на межах мужики кольями и оглоблями дрались, затем каждый в лукошках и мешках нес туда удобрения.

...Никто другой не сможет так помочь партии в борьбе за восстановление плодородия земель, за человеческую любовь к пашне, к разумному земледелию, как мы, литераторы!

И тут мне стало ясно, что Федор Иванович вынашивает замысел нового большого романа. Не зря же он часто напоминал мне, что необходимо проследить за суждениями о земле Эмиля Золя и других классиков мировой литературы, чтоб сказать новое слово, ибо у нас нет частной собственности на землю, она стала общенародной.

— Поэтому, — продолжал Федор Иванович, — тот председатель колхоза или директор совхоза, который отказался от травополья, — беспартийный человек. Почему беспартийный? Партия коммунистов никогда не уходила от дум народных, от его забот о завтрашнем дне, а этот уходит. Что подумают о нас дети и внуки, если такие люди оставят им больные пашни? Кто поверит, что на этой пашне работал коммунист? И задача каждого честного литератора — раздевать донага таких людей перед всем народом и тем помогать партии. В этом я вижу партийность литературы. Не было и нет беспартийной литературы, есть только игра в беспартийность. Даже там, на Западе, литераторы лишь рядятся в тогу носителей святой правды, а сами работают на желтого дьявола: святые дружат с дьяволами...