В 2003 г., когда война уже шла полным ходом, меня пригласили прочитать лекцию в Дамаске. Мне позвонили из британского посольства и попросили приехать на ланч. Мне это показалось странным. Когда я приехал, меня приветствовал посол, который сказал: «Давайте без экивоков – мы будем не просто обедать, а поговорим о политике». За столом он сказал: «Пора порасспросить вас кое о чем, и начну я. Тарик Али, я прочел вашу статью в The Guardian, в которой вы пишете, что Тони Блэра за совершенные им военные преступления должен судить Международный уголовный суд. Не хотели бы вы объяснить, почему?» Объяснения заняли у меня около десяти минут, во время которых сирийские гости испытывали смущение. В конце посол произнес: «Что же, я полностью согласен с этим – не скажу за остальных присутствующих». После того как гости удалились, я сказал: «Вы поступили очень мужественно». Сотрудник МИ-6, который также присутствовал на обеде, заметил: «Да, он может себе это позволить, ведь в декабре он уходит в отставку». Но что-то похожее произошло в посольстве в Вене, где у меня была пресс-конференция в гостиной британского посла и где я критиковал войну в Ираке. Эти люди не дураки – они прекрасно понимают, что делают. И они действовали именно так, потому что чувствовали себя униженными, имея правительство, которое продолжало настаивать на участии в войне даже после того, как американцы заявили, что могут обойтись без помощи Соединенного Королевства.

Немцы знают о том, что не обладают полным суверенитетом, но, когда в разговоре с ними вы поднимаете этот вопрос, они пожимают плечами. Многие из них и не стремятся к суверенитету, поскольку чрезмерно озабочены собственным прошлым: они ссылаются на то, что чуть ли не на генетическом уровне предрасположены к тому, чтобы вести войны и получать от этого удовольствие, – смехотворное замечание, которое в дни отмечания годовщины Первой мировой войны вновь звучало из уст некоторых не самых глупых людей. Факт тот, что в политическом, идеологическом, военном и даже экономическом отношении Европейский союз в значительной степени находится в зависимости от глобальной имперской державы. Когда евроэлита предложила грекам жалкую сумму денег[209], Тимоти Гайтнер, в то время министр финансов США, вынужден был вмешаться и попросить ЕС увеличить свой фонд спасения до 500 миллиардов евро. Они всячески затягивали дело, но в конце концов сделали так, как хотели американцы.

Все надежды, которые появлялись с тех пор, как впервые была озвучена «европейская идея», – надежды на то, что независимый от других крупных держав континент сможет прокладывать свой собственный путь в мире, – исчезли после окончания холодной войны. В тот самый момент, когда Европа, казалось, почти достигла этой цели, она становится континентом, преданным интересам банкиров, – Европой денег, местом без социального видения, сохранившим неолиберальный порядок без изменений.