Давно не ходил Павел Алексеевич по азимуту таким сложным маршрутом. Но его подстраховывал Кононенко. Следили за своими компасами командиры сводных взводов — майоры и подполковники. Поэтому к Варшавскому шоссе вышли точно: в ста метрах от небольшого моста через ручей.

Все было спокойно вокруг. Двое часовых на мосту беспечно курили и переговаривались. Их можно было снять без шума, но Белов запретил — надо пересечь шоссе, не оставив за собой никаких следов.

Люди по одному перебегали дорогу. Павел Алексеевич чуть задержался на мокром, разбитом гусеницами асфальте. Сейчас оно останется позади, это шоссе, с которым так много связано в его жизни. Черная асфальтированная полоса отсечет, отодвинет в прошлое те события, те радости и то горе, которые были пережиты за пять месяцев в тылу врага. Никогда еще конница не совершала таких длительных рейдов, никогда еще регулярные войска не сражались за линией фронта так долго и так упорно…

Белов догнал эскадрон, пошел с замыкающими бойцами и почувствовал вдруг усталость. Он как-то расслабился весь, наверно потому, что цель, к которой стремился, была почти достигнута. Вокруг — все такие же пустые поля. Такая же сырость, дождь! Но ведь Варшавское-то шоссе уже за спиной!

Эскадрон шел быстро. Приободрилась молодежь. А Павел Алексеевич натер ногу заскорузлым, давно не просыхавшим сапогом. Шагать становилось все труднее, резче делалась боль. Но остановиться или отстать он не мог, не имел права. Он задержал бы других, а до рассвета было уже совсем немного.

Хромая, сдерживая стон, Белов шагал и шагал вместе со всеми. Кто-то сунул ему в руку палку. Идти стало легче. Он посмотрел — почти все бойцы опирались на палки.

Их отделяло от шоссе пятнадцать километров, а леса все не было. Занялось туманное утро, медленно раздвинулся горизонт, и Павел Алексеевич понял: довоенные карты просто устарели. Лес здесь сведен, вырублен, на его месте остались только пни да кустарник.

Укрыться было негде. И они шли: по оврагам, по редкому березняку, по вспаханному полю, где тяжелыми подушками прилипала к ногам земля. Белову казалось, что еще немного — и он упадет, потеряет сознание. Он автоматически переставлял одеревеневшие ноги, почти не чувствуя их.

Лишь после полудня добрался наконец эскадрон до большого лесного массива. Но лес этот стоял на болоте, повсюду блестели лужи, чавкала мутная жижа. И все-таки это было спасение. В такой лес немцы не ходоки. Люди группами по три-четыре человека разместились на бугорках и на кочках. Только отдых мог восстановить их силы.