– Инсталляцию мы назвали «Копье Вотана»[347], – довольно и при этом утробно засмеялся Беляев. – В честь скандинавского бога Вотана, языческого аналога Христа, принесшего себя в жертву в обмен на мудрость рун. «Копьем Вотана» после провозглашения доктрины тотальной войны в Третьем рейхе называли оружие возмездия. И вот этот ствол русского тысячелетнего древа, увенчанный ядерной боеголовкой, станет нашим оружием возмездия, которое мы используем, если страны НАТО не прекратят расширение на восток. Более того, даже если атлантисты остановятся, у нас все равно будет много работы. Мы все вернем назад. Верно, Андре?

Андре что-то согласно промычал в ответ и отошел в сторону, где на крохотном столике размещались хлеб и немного водки. Всем сразу стало понятно, что ему не очень интересны ни речи коллеги, которые он, вероятно, слышал уже много раз, ни странноватые посетители выставки, один из которых представился выдающимся русским писателем-метафизиком.

– Эх, Кострома, – упрекнул скучного коллегу художник Беляев и расхохотался своему упреку.

– Скажите, – заговорила Мария Александровна, – а у вас проблем с законом нет? Все-таки мы сейчас находимся в такой стране, где подобное инакомыслие легко может быть пресечено на корню, а последствия могут быть самыми ужасными.

– Да-да, – закивал быстро головой Мамлеев, – подобное инакомыслие здесь не приветствуется, мягко говоря.

– Так в этом весь смысл! – воскликнул художник Беляев, даже не разозлившись на непонятливых гостей. – Вы вот только что разминулись на пять минут с этими, как их… Андрей, как тайная полиция во Франции называется?

– Сюрте, – отозвался Андрей из темного угла, в котором он, забыв о вежливости, спрятался от гостей и теперь что-то вырезал ножичком.

Поблагодарив кивком недовольно-угрюмую тень своего товарища, художник Беляев возвратился к рассказу:

– И вот можете представить – полчаса назад пришли к нам двое таких сюрте в штатском. Стали расспрашивать: кто, зачем, почему, кто денег дал? И ужас такой в глазах – последняя степень потрясения. Я сделал вид, что языка не знаю. Они мне говорят: «Ле Пен, Ле Пен». А я сделал вид, что ничего не понимаю, взял вот хлеба буханку, протянул им, мол, вот вам le pain.

Беляев все так же утробно захохотал.

– Юрочка у нас член ПЕН-центра, – вставила ремарку Мария Александровна, но слова ее то ли потерялись в беляевском хохоте, то ли не были приняты к сведению.

– Давайте на второй этаж поднимемся, там посидим, чтобы лучше видно было, – предложил Беляев.

Все подчинились его воле.

– А вы в Бога верите? – спросила Мария Александровна, проходя мимо громадного изображения креста с приставленной к нему стремянкой, которое, судя по всему, тоже было частью экспозиции.