В этом вся мощь и сила высокодуховной мысли, высказанной не к месту: была тильуленшпигелевского уровня сцена с демоном, вещающим из толчка общественного туалета, а стало постное, как чечевичная похлебка, «дно сколь угодно глубокого кенозиса».

* * *

– Поразительное скотство, – забухтел, усердно скрипя голосом, Юрий Витальевич, – русского писателя с большой буквы не пускают к какому-то певуну.

Мамлеевы возвращались в пропахшем табаком, вином и рвотой такси из Ле-Бурже, куда они ездили познакомиться с какими-то музыкантами из СССР, о которых люди знающие сказали, что они становятся всемирно известными. Не сумев пробраться через мрачную французскую охрану, Юрий Витальевич теперь высказывал отрепетированное восхищение своей супруге. От громкой музыки она, впрочем, подоглохла, воспринимая лишь какие-то невнятные обрывки его речи: «Поразительное, магическое исполнение, зачаровывающее единством мысли, образа и звука… песни вызывают из глубины души ее родное, но без этого вызова спящее… самое сокровенное, причем в драматической социальной ситуации, невиданной ранее… весенний, очищающий дождь во время апокалиптической жары…»[346]

Мария Александровна совсем заскучала от мужниных причитаний и сделала вид, что не может больше ехать в этом смердящем всеми человеческими пороками авто. Благо до дома оставалось недалеко, она приказала водителю остановиться, оскорбленно швырнула ему мятые франки (почти на треть меньше, чем договаривались, но затюканный шофер-араб замолчал после двух-трех робких попыток возразить), выползла сама и потащила за собой мужа, все что-то бормотавшего про свои апокалиптические дожди. Моросил поганенький парижский дождик, фонари сверкали на мокрой помеси асфальта и брусчатки, Мари духовно заряжалась бодлеровским сплином. «Это проклятый гений, – вдруг пояснил Юрий Витальевич, – Бодлер, Рембо… Ле жени моди… Ле жени моди…»

Так бы он и твердил свое «ле жени моди», если б вдруг совсем рядом, но как будто в то же время бесконечно далеко не заслышалось некое подобие живой русской речи, переходящей в пение. Возможно, говорили по-французски, но какие-то иные силы заставляли Мамлеевых воспринимать чужой язык как родной. И, возможно, в самом деле кто-то просто говорил по-русски, но размеренный говор был понят ими как пение. Юрий и Мария огляделись и увидели двух высоких молодых мужчин, жадно куривших сигареты и что-то активно обсуждавших. Обменявшись взглядами, Мамлеевы решили подойти.

Это были двое элегантных люберов – одетые в одинаковые черные рубашки, одинаково подстриженные на офицерский манер, от них так и веяло новой, теперь уже навсегда свободной Россией. Они что-то не очень возбужденно обсуждали – Юрий Витальевич не понял, что именно, но ему показалось, что обсуждали они то, как будут лить крутой кипяток на лицо обнаженной пионерки.