Беляев ответил, что в Бога он верит, но добавил к этому своему утверждению еще что-то патриотическое и даже традиционалистское. Пока поднимались по крутейшей, почти отвесной лестнице, чуть не свалились, но, к счастью, удержались на ногах. Вид открылся и правда замечательный: копье Вотана теперь было видно во всей своей деревянно-металлической ядерной красе. Дощатый пол заброшенного здания случайным, но самым естественным образом дополнял инсталляцию.

– Когда-нибудь это все покроют паркетом, а скорее даже ламинатом, – вздохнул Беляев. – Стены покрасят в белый цвет, повесят буржуазные картины, поставят евроатлантистские скульптуры. Впрочем, евроатлантистские скульптуры они не поставят: европейский обыватель боится даже того, что ему навязано как норма. Но пока никто не пришел, мы здесь с Андреем будем закладывать бомбу под все их западное мироздание.

Мамлеевы смотрели с абсолютным восхищением, не в состоянии поверить в возможность настолько счастливой встречи с представителями новой и одновременно древней России, России подлинной традиции.

– Скажите, – алчно зашептал Юрий Витальевич, – скажите, дорогой Алексей, а какие еще смыслы вы вложили в свое произведение, кроме того, чтобы запугать французского обывателя и его заокеанских владык?

Беляев вздохнул, одновременно поглаживая себя по лысой части белого черепа. Немного подумал.

– Ну, – сказал он наконец, – я художник, мне проще нарисовать, чем объяснить словами. Это вы, писатели, больше по этой части. Чтобы вам было понятнее, попробую все-таки объяснить немного через литературу. Вы читали Владимира Набокова? Так вот. В русской литературе девятнадцатого века все было сосредоточено вокруг маленького человека, так? А Набоков еще больше уменьшил этого маленького человека, его маленький человек – это уже человек масштабом с атом. Уменьшен до размеров атома он был для того, чтобы пройти сквозь читателя с увеличением масштаба, но потерей материальности, с единовременным присутствием бесконечно далекого и предельно близкого. Точно так же и копье Вотана, когда пробьет его час, пронзит не только наших врагов, но и нас самих, и через это великое жертвоприношение будет явлено миру то, о чем мы сейчас даже приблизительно помыслить не можем.

Юрий Витальевич и Мария Александровна запереглядывались. Было в словах художника что-то такое, что отзывалось в их сердцах самым мощным, практически атомным звоном. Мамлеевы посмотрели на «копье Вотана» и увидели не бревно с куском металла, а нечто экстатическое, высшего религиозного плана.

– И ведь действительно, – тревожно забормотал Юрий Витальевич, – отчего бы не отправить такую вот красотку в какое-нибудь пустынное место на территории Соединенных Штатов? Тогда можно будет, с одной стороны, избежать жертв среди мирного населения, а с другой стороны – дать американцам понять, что мы не собираемся жить по их законам золотого мешка и голого чистогана.