В этом моменте Мамлеев позволяет себе дерзость – учитывая контекст, в котором создавалась «Россия Вечная»: в конце 1990-х и начале 2000-х моральная паника, связанная с разнообразными сектами, пожалуй, достигла в нашей стране апогея. Но Юрий Витальевич не просто спокойно рассуждает о глубинном сектантстве (правда, оговариваясь насчет его «очевидной религиозной несостоятельности»[382]), но вписывает его в «Древо России» и делает такой же полноправной частью русской идентичности, как православие и великая русская литература. С точки зрения Мамлеева, все эти скопцы, бегуны, скрытники, нетовцы и хлысты, вселяющие ужас в обывателя, суть носители подлинно русского духа, устремленного в бездну.

«Весьма характерной была малоизвестная секта „бессмертников“ (конец XIX – начало XX в.). Это, видимо, была довольно странная секта „солипсистов“, хотя и относительно нетрудно представить себе их существование даже в глухой русской провинции, посреди кривых улочек и заброшенно-уютных домов, среди „обывателей“, многие из которых и сами-то втайне, в глубине души ни во что не верили, кроме как в собственное полусонное бытие. И „отпечаток“ этого странного, но таинственного в своей „простоте“ миросозерцания явно обнаруживается и в ауре заброшенных городков, и в русской литературе – в этом великом русском зеркале»[383], – пишет Мамлеев, концом этой фразы явно намекая в том числе на «Шатунов».

И здесь Юрий Витальевич временно оставляет в покое формат учебника, чтобы рассказать читателю о Пимене Карпове – авторе еретического романа «Пламень», который был «посвящен в самые дремучие дебри народного сектантства»[384]. К сожалению, это просветление (или помрачение, если угодно) длится недолго: далее Юрий Витальевич до самого конца книги продолжает как ни в чем не бывало пытать читателя смесью из Конституции Российской Федерации, школьного курса литературы и основ православия, а также конспектов по истории философии, изредка разбавляя этот поток банальностей ссылками на Дугова, Головина и нежно любимого им Валентина Провоторова.

Если проводить аналогии, то ближайшим родственником мамлеевской «России Вечной» я бы назвал «Вечную Россию» (1988) – монументальное полотно художника Ильи Глазунова, к сожалению, пережившего блокаду Ленинграда. Эта картина, висящая теперь в галерее Глазунова в самом сердце постлужковской Москвы, представляет собой поистине всемирный триумф самого низкопробного китча: на восемнадцати квадратных метрах холста кое-как изображены идущие крестным ходом фигуры примерно двухсот выдающихся деятелей российской истории – от Петра I и Ивана Грозного до патриарха Тихона и Владимира Маяковского. Слева на фоне виднеется гора Хараити, справа – рейхстаг с шуховской телебашней. На передний план художник поместил Алексея Николаевича – сынишку императора Николая II, расстрелянного со всей царской семьей. Мальчик, одетый в костюм матросика, для особой жалости прикрывает ладошкой огонек свечи.