Илья Сергеевич Глазунов был, пожалуй, одним из самых успешных советских циников от культуры. Он уверенно малевал портреты чилийских коммунистов, когда их можно было выгодно обменять на звание народного художника, и той же самой рукой принялся выписывать многострадальность Руси на монументальных полотнах, когда за них начали выдавать особняки XIX века, расположенные в центре столицы.

Именно Илья Сергеевич Глазунов предложил Юрию Витальевичу Мамлееву первую официальную работу в Российской Федерации: автор «Вечной России» позвал автора «России Вечной» «читать курс лекций по философии в его знаменитом художественном институте»[385]. В Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова Мамлеев трудился около года, «после чего перешел в МГУ, где преподавал индийскую философию».

У читателя может возникнуть вопрос, кто именно придумал столь меткое сочетание слов – «Вечная Россия», «Россия Вечная» – Мамлеев или Глазунов? Впервые его использовал навеки забытый философ Владимир Николаевич Ильин (1891–1974), белоэмигрант и коллаборационист, приветствовавший Гитлера, который опубликовал статью «Россия Вечная» в тридцатом номере уже знакомого нам журнала «Оккультизм и йога».

* * *

Нерадивый студент-первокурсник философского факультета МГУ Вадик Внутриглядов – черная рубашка в тонкую белую полоску, вихрастая шевелюра, смуглое, округлое на подростковый манер лицо, отчетливый запах вчерашнего вина – ввалился в аудиторию, в который раз не успев на лекцию по Индии. Он не слишком переживал на этот счет, поскольку знал, что лектор либо не видит, либо, что более вероятно, делает вид, будто не видит, что происходит в аудитории, пока он пытается передать свои во многом сакральные знания.

Лектор из Мамлеева был своеобразный. Он мог бы достать из портфеля пухлую тетрадь, испещренную мелким почерком, и вслух зачитывать неряшливо изложенный в ней текст, как делают многие профессора без особых амбиций. Этого он не делал. Он не доставал пухлую коленкоровую тетрадь, однако никого из слушателей ни на секунду не покидало чувство, будто он читал готовый, но при этом неотредактированный текст – лекторская речь его удивительным образом сочетала монотонность и косноязычие.

Лишь один человек во всей аудитории записывал за профессором – противная староста Поля Потеряева, которая замечательно знала, что никто не любит ее прыщавое розовое лицо, но все бросятся угождать ей в обмен на малопонятные записи, сделанные за углубленным в себя лектором, которого никто не боялся из-за его тихого нрава, но который невольно всех пугал каким-то жутковатым холодом, просвечивающим из-под фланелевой рубашки-курткобейновки, на которую сверху был накинут неприметный серый пиджак. Внутриглядов плюхнулся за парту к Потеряевой и шепотом спросил, о чем речь. Та в ответ скривила недовольную рожу и молча ткнула в заглавие конспекта: «Рэнэ Генон (?)».