– Я в это не верю, Фридрих. Думаю, что она недели три будет неважной.

– Может быть, вы и правы. О погоде трудно говорить заранее.

– Фридрих, я чувствую, что вам надо мясцо ваше чем-то приправить. Скажите, чем? Вы, когда ели, морщили нос…

– Это не важно. Ну, добавьте черного перцу.

– О’кей.

Еще несколько кусков мяса было брошено на сковородку[449].

Так продолжается до тех пор, пока мечта Фридриха не исполняется: отныне он забинтованный труп. Эдди наконец включает легкую танцевальную музыку, против которой выступал его сотрапезник.

Во второй истории под названием «Две сестры» русские люди задумали провести ритуал зачатия адского мессии: труп русской девушки изнасилуют вскоре после ее смерти, а через девять месяцев, исполняя волю покойной, могилу раскопают и вытащат из нее младенца (что-то вроде «Русской красавицы» Виктора Ерофеева, только наоборот). Увы, совсем скоро они забывают о своих планах, увлеченные беседами о России, поэзии Александра Блока и Юрия Мамлеева. Третья часть, «Нежданный гость», учит нас тому, что физическое бессмертие – это профанация идеи бессмертия, а богачи могут сколько угодно спать в своих криокамерах, пока у них нет России. Обо всем этом мы уже читали в предыдущем романе. Кроме того, в этой части ведутся сумбурные и ни к чему не приводящие поиски «предшественника Антихриста».

В эпилоге «Вселенских историй» Мамлеев кое-как завершает три маловразумительные сюжетные линии. Европеец-людоед Эдди в тюрьме пишет автобиографию, которую ведущие западные критики ставят в один ряд с Шекспиром. Это явная перекличка с пронизанным черной завистью американским рассказом о писателе-нарциссе «Золотые волосы», а имя героя подтверждает мою догадку о том, что поводом для разлива желчи у Мамлеева послужили литературные успехи Лимонова. Выясняется, что вся эта история была нужна Юрию Витальевичу для элементарного сообщения, которое он, отбросив все художества, проговаривает прямо в лоб:

Всего лишь одна газета, и то очень робко, ссылалась на тотальное разрушение христианских ценностей в современном мире. На нее тут же яростно обрушились несколько газет, называя такие высказывания мракобесием, грубым проявлением крайнего консерватизма и даже обскурантизма, призывом к возвращению в Средневековье. «Автору надо напомнить, – хором писалось в этих газетах, – что, согласно декларации Объединенной Европы, христианство вычеркнуто из числа тех ценностей, которые лежат в основе европейской цивилизации». С другой стороны, американские газеты возмущались, что в письменном договоре о поедании отсутствовала коммерческая сторона[450].