– Кто вы? – без малейшего намека на строгость в голосе спросил Полупанов. – Как вас зовут? Я буду на вас жаловаться.

– Иван Аксенов, – спокойно ответила тьма. – А кому ты собралось жаловаться, старое говно?

– Я буду жаловаться, – сам себе не верил Матвей Петрович, – я обязательно достучусь до вашего высшего начальства.

«Га-га-га! Га-га-га!»

– По окончании встречи слушатели потянулись к Мамлееву за автографами, – завершал свой рассказ голос Ивана Аксенова, который Матвей Петрович теперь слышал лишь самым темным уголком своего сознания. – Не упустил этой возможности и я – откопал на фаланстеровской полке стремное новое издание «Шатунов», отстоял маленькую очередь и протянул мэтру раскрытую книжку, промямлив: «Мы, так сказать, уже в школе…» «Да, да», – тихо, но с явным одобрением отозвался Мамлеев, расписался на титуле и пожал мне руку. Его рука была совершенно холодной. Эту книгу с автографом я никогда больше не открывал, дома не глядя сунул ее в шкаф и только спустя месяцы (если не годы) заметил, что на полке слева от «Шатунов» стоит томик Юрия Бондарева, а справа – Юрия Казакова.

Матвей Петрович перестал плакать. Глаза его округлились настолько, что смогли что-то видеть в темноте. И он увидел, что кнопки в кабине лифта – вовсе не кнопки, а сама панель, на которой они расположены, – вовсе не панель, на которой расположены кнопки. И даже «га-га-га!» в подъезде никакое не «га-га-га!», а нечто абсолютно, запредельно – иное.

Но, что в случае Матвея Петровича было важнее всего, сам Матвей Петрович тоже был кем или чем угодно – только не Матвеем Петровичем Полупановым. Осознание этого пришло к нему, когда к нему вдруг вернулось зрение и он заметил, что в лифте все это время висело зеркало.

«Вот тебе и румба-макумба», – вспыхнула в его голове яркая, словно молния, но, увы, последняя мысль.

VII. Юбилей

VII. Юбилей

В ад играют, а сами в огне. Юрий Мамлеев. Блуждающее время

В ад играют, а сами в огне.

Дело было 11 декабря, в тот день, когда Юрию Витальевичу исполнилось бы девяносто лет. С беспричинным волнением в сердце, переходящим в тревогу, я отправился в Дом Ростовых, что на Поварской улице, где собирались праздновать мамлеевский юбилей.

Стоял мороз самой отвратительной породы, какой бывает только в Москве. Дворик у Дома Ростовых засыпало сухим бесплодным снегом, из которого даже не вылепишь ком, чтобы кинуть кому-нибудь в лицо, а воздух, хоть и был свеж, все равно удушал невыносимой сухостью – под стать нескрипящему снегу.

Я закурил перед входом – не столько от желания курить, сколько оттягивая момент столкновения с тем, что вселяло в меня неспокойствие. Через несколько мгновений тяжелая входная дверь с шумом отворилась, в болезненно-желтом свете возникла темная фигура. От резкого звука открывающейся двери тревога во мне сконцентрировалась в маленький упругий шарик, принявшийся стремительно скакать между ребер. Но я тут же облегченно выдохнул: темной фигурой в дверном проеме оказался композитор Евгений Вороновский.