– Мамлеев был метафизическим шахидом.

Я сам не понял, почему я это сказал и зачем, но публика оживилась: кто-то вздрогнул, кто-то засмеялся – скорее невротически, чем от души. Чтобы разобраться в том, что я только что сказал, я повторил:

– Повторю: Мамлеев был не кем иным, как метафизическим шахидом. Цок!

Теперь я удивился уже не столько своей причудливой мысли, сколько тому, что издал цоканье. Никогда прежде не замечал я за собой подобной привычки и даже не мог понять, что именно издало в моем рту столь неприятный звук, прошедший через провода микрофона и вышедший через колонки, которые эхом разнесли это «цок» по всему залу, где когда-то танцевала Наташа Ростова.

– Юрий, цок! Мамлеев, цок! – все говорил и цокал я, – был человек, цок! героический. Вся его жизнь, цок! была героическим подвигом, цок! Его подвиг, цок! заключался в том, цок! что он просто присутствовал, цок! в этом мире, который не был предназначен для его, цок! существования… цок! В Мамлееве, цок! каждый видит свое, цок! Карлик видит в нем карлика, цок! титан видит в нем, цок! титана, православный, цок! православного, сатанист – сатаниста, цок! Мамлеева, цок! лично очень легко представить себе, цок! с повязкой, цок! на голове, цок! на которой написана шахада, цок!

Дальше меня понесло в какие-то совершенно экстремистские дали, поход в которые я уже и не вспомню, потому что все мысли мои посвящены этому сюрреалистическому цоканью и его происхождению. С того дня минул уж год, я обошел многих врачей – всех доступных невропатологов, психиатров и психологов, – но все они лишь разводили руками в недоумении. Все специалисты как один говорили, что мне нужны лишь тишина и покой, смена обстановки и хороший сон. Я пил всевозможные таблетки и отвары, я уехал на месяц в горы, где ничто не тревожило мой слух, кроме шепота трав и стрекота зайца, а спал я как убитый под нездешними звездами, которые никогда прежде не видел такими многочисленными и спокойными. Ничто мне не помогло.

Ни стоматолог, ни ЛОР не обнаружили в моей ротовой полости никаких аномалий, однако последний из посещенных мной врачей всерьез обеспокоился моим состоянием. Он сказал: с этим надо что-то делать, иначе ты процокаешь всю жизнь, а может, даже после смерти голова твоя, уже лишенная духа, продолжит все так же цокать, тем самым тревожа других мертвецов на погосте, где закончатся твои мирские дела. «Поэтому я бы на твоем месте предпочел кремацию», – заключил он и на всякий случай перекрестился.

Приложение. У Горичевой

Приложение. У Горичевой

Изрядно одутловатый и даже опухший от нехватки сна и питания Анцетонов провалился в поезд, только прибывший на станцию Сен-Дени. На второй месяц жизни в предместьях Парижа его начало пугать смешение французской, арабской, берберской и иной, попросту неразличимой человеческой речи. От мужского, женского, фермерского и рабочего многоголосия он укрылся наушниками, в которых басовитый голос утробно декламировал и полупел: «А по граду Сарь ходит псарь-косарь. Подымает косу босу, как собачью плеть. Ей в земле с того покосу долго не истлеть». Певца этого Анцетонов не раз видел своими глазами: впечатляющее двухсоткилограммовое тело его было непременно облачено в рясу опричника, на которую ушло метров десять черной мешковины, а рыжая косматая борода вечно торчала в разные стороны замысловатыми веревками. К горлу пассажира парижского метрополитена подступил печальный ком осознания того, что он заметно пережил этого могучего безумца, который теперь пел о псаре-косаре прямо в его бессонную голову.