Ответ на эти вопросы и сомнения, пожалуй, прост: несмотря на шум и гам со всеми этими Южинскими кружками, Клубами метафизического реализма, политическими сектами, росшими вокруг всех этих кружков и клубов, после смерти Мамлеев оказался абсолютно одинок. Льстецам в литературных погонах даже не плевать на его могилу, он им попросту безразличен, а выступать им с руки, лишь когда очередному московскому издательству на очередной волне великорусского ресентимента приходит мысль переиздать Мамлеева с припиской о том, что у него все написано про Россию, ее особый путь и особую же волю к смерти и небрежение жизнью. Вот же она – мещанская квинтэссенция русского духа, о которой Лимонов как раз по мамлеевскому поводу говорил, что в России важны лишь две вещи: сколько людей придут на крестины и сколько – на похороны. Судьба Юрия Витальевича сложилась так, что на все его торжества приходили все, но при этом никто. Обладатель фантомной славы, сам он в итоге сделался фантомом, призраком, которого приходится уважать из суеверия, шалости или игры, а не от настоящего трепета – так дети вызывают Пиковую даму, чтобы весело напугаться, на следующий день рассказать другим о своих мистических успехах, а потом спокойно забыть, отвлекшись на другую фантазию. Его многочисленных „учеников“-эпигонов никто не знает и потому не зовет в „большую литературу“, ну а для „настоящих“ литераторов он просто один из множества писателей, фамилии которых начинаются на букву „М“, единица в статистике написанного, отредактированного, опубликованного и общими усилиями возведенного в пантеон, да и то на правах если не объекта насмешек, то чего-то в таком роде. Это весьма печально. К тому же место еще такое гадкое – этот Дом Ростовых. Хорошо бы устроить здесь пожар, чтобы он сгорел дотла, но, наверное, надо тоже что-то сказать, раз уж пришел».

Я направился к сцене, где меня тут же кто-то наспех представил – кажется, это был сам Вороновский. Взглянув на аудиторию, я обнаружил, что никакая это не шипящая одержимая масса, а самые обыкновенные люди, которые пришли скоротать вечер так, как посчитали нужным. Вообще, самое страшное в каннибалах не то, что они едят человечину, а то, что, если взглянуть на них под определенным углом, они кажутся милейшими людьми.

Так что гневная тирада моя тут же стерлась из головы, пришлось спешно думать над новой. Взгляд мой остановился на женщине в мусульманском платке, которая, как мне показалось, ждала моих слов сильнее остальных. С полминуты я подумал, делая вид, что пытаюсь справиться с микрофоном, а затем сказал: