На это Анцетонов смог возразить лишь выдрессированным меланхоличным разведением рук с ироничной улыбкой, неожиданно для него самого переросшей в хохот.
Отхлебнув чуть из грязноватого бокала, Татьяна Михайловна улыбнулась бодро-уставшими губами, какие бывают только у сохранивших разум стариков:
– Его рассказы – экзорцизм. Бог не любит людей, которые приспосабливаются – даже к Нему. Друзья Иова говорили ему: «Ты такой грешный, поэтому тебе такое наказание. Ты давай, покайся, нечего на Бога нападать, и помри!» А Богу это не нравится. Богу больше Иов нравится, который стонет и кричит безобразно, но не сдается. Таков и Мамлеев. Он вытаскивал из глубины души каждого человека какое-то невероятное уродство, гротеск. Он считал, что в каждом человеке есть абсолютный кошмар и бездна зла и что это можно описать.
Горичева еще немножечко глотнула и сделала вид, что вино очень хорошее.
– Он все это не выдумывал и даже не наблюдал. Это приходило к нему фактически с небес. Многое у него от русских сект взято, особенно от секты бегунов-голбешников…
– Голбешников, – повторил шепотом Анцетонов. А потом добавил очень громко: – Что-то знакомое! Ха-ха-ха! Сейчас погуглю!.. Что-то здесь интернет не очень.
– Может, в моем компьютере посмотрим? – предложила Горичева, и уже через минуту Анцетонов зачитывал вслух:
В селе Уральское Чайковского района голбешники не только пили кровь жертв и умывались ею, но и закапывали людей живьем в землю. Если человек заболевал, его «перекрещивали». Обряд заключался в том, что в уединенном месте выкапывалась могила и несчастного закапывали в ней живьем, под пение псалмов и поздравления с «крещением» для новой жизни. Особо жестокое отношение у бегунов было к младенцам. Сектанты, проводившие жизнь в пути, не жаловали отпрысков и от большинства новорожденных избавлялись. Обычно детей просто морили голодом или душили, не забыв перед этим окрестить по своим канонам[477].